Нейтан Хилл - Нёкк

– Как вы сказали? – спросила она. – Чарли Браун?

– Смешно, правда [35]?

– Ой, – Элис осела на траву. – Только не это.

– А что такое? – удивился Сэмюэл. – Что случилось?

– Вам надо ее срочно спасать, – сказала Элис.

– Вы о чем?

– Ей нельзя здесь оставаться.

– Вот теперь я просто уверен, что вы мне не все рассказали.

– Я его знаю, – пояснила Элис. – Этого судью.

– И что?

– Мы с ним тесно общались – и я, и ваша мама. В университете, в Чикаго.

– С этого надо было начинать.

– Вы должны немедленно увезти ее из города.

– Почему?

– А лучше даже из страны.

– То есть вы советуете мне помочь маме сбежать из страны.

– Я вам не сказала, почему переехала в Индиану. Так вот главным образом из-за него. Когда я услышала, что он вернулся в Чикаго, я тут же сбежала. Я его боялась.

Сэмюэл уселся на траву. Они с Элис ошеломленно уставились друг на друга.

– Что же он вам такое сделал? – наконец спросил Сэмюэл.

– Ваша мама в беде, – ответила Элис. – Судья от нее ни за что не отстанет. Он жестокий и опасный человек. Увозите ее отсюда. Слышите?

– Ничего не понимаю. Судья на нее злится? Но за что?

Элис вздохнула и потупила глаза.

– Нет в Америке опаснее зверя, чем гетеросексуальный белый мужчина, который не получил того, чего хотел.

– Расскажите же мне, что случилось, – потребовал Сэмюэл.

Примерно в метре от левого колена Элис торчал крошечный кустик чесночника который она прежде не замечала: совсем молодые побеги, явно вырос только этим летом, оттого его почти и не видно в траве. Семена даст только на будущий год, но уж тогда обгонит в росте и задушит все растения в округе.

– Я никогда никому не рассказывала эту историю, – призналась Элис.

– Что случилось в шестьдесят восьмом? – спросил Сэмюэл. – Ну расскажите.

Элис кивнула и провела рукой по траве: тонкие стебельки щекотали ладонь. Она решила, что завтра вернется и выполет чесночник. К сожалению, его нельзя просто срезать. Семена могут прорасти и через несколько лет. Он обязательно вернется. Его надо вырывать целиком и полностью. С корнем.

Конец лета 1968 года

Собственная комната. Собственный ключ и почтовый ящик. Собственные книги. Здесь все было только ее, кроме ванной и туалета. Такого Фэй никак не ожидала. Она и вообразить не могла вонючий общий туалет, как в больнице. Стоялая вода, грязный пол, раковины, усеянные волосами, мусорные корзины с горой носовых платков, тампонов и скомканных бумажных полотенец. Запах прели, как в лесу. Фэй представляла, что под полом кишат дождевые черви и растут грибы. Грязища в туалете была невозможная: прилипшие к мыльницам обмылки окаменели. Один-единственный унитаз вечно был засорен. Слизь на стенах – точно мозги, хранившие воспоминания о каждой из мывшихся здесь девиц. Если всмотреться в розовые плитки пола, думала Фэй, увидишь эволюцию видов: бактерии, грибы, нематоды, трилобиты. Придумать общежитие мог только круглый идиот. Кому еще в голову пришло запереть в бетонной коробке две сотни девиц? Узкие комнатушки, общие душевые, просторная столовая: напрашивалось сравнение с тюрьмой. Не общежитие, а мрачный унылый бункер. Снаружи его бетонный остов напоминал распоротую грудь какого-нибудь мученика: всюду торчали ребра. Все строения на кампусе словно вывернули наизнанку. Иногда Фэй по дороге на лекцию проводила пальцами по шершавой стене, словно усыпанной прыщами, и жалела здания: какой-то чокнутый дизайнер вывернул их внутренности на всеобщее обозрение. Удивительно точная метафора общежития, думала Фэй.

Взять хотя бы душевую, где смешивалось все, что выделяли женские тела. Огромное открытое помещение с серыми студенистыми прокисшими лужами. Гнилой овощной запах. Фэй всегда ходила в душ в сандалиях. И если бы ее соседки бодрствовали, они по звуку шагов догадались бы, что Фэй шлепала в душ. Но соседки крепко спали. Было шесть часов утра. Душевая была в полном ее распоряжении. Фэй мылась одна. Ей так больше нравилось.

Потому что ей не хотелось встречаться здесь с другими девушками, ее соседками, которые по вечерам собирались в крошечных комнатушках, хихикали, курили траву, болтали о протестах, полиции, трубках, которые передавали друг другу, о таблетках, расширявших сознание, и о заводных песнях, которым подпевали с надрывом: “Такое чувство, будто все на свете против меня!” [36]Фэй слышала за стенкой их вопли, похожие на молитву грозному божеству. В голове не укладывалось, что эти девицы – на самом деле ее соседки. Чокнутые битники, наркоманки-революционерки, которым не мешало бы научиться убирать за собой в ванной, думала Фэй, глядя на валявшуюся у стены скомканную салфетку, уже почти растворившуюся в воде. Фэй сняла халат, включила душ и подождала, пока пойдет теплая вода.