Виктор Попов - Чел. Роман

– Да.

– То-то. Я позвоню, как буду на месте. Работай!

В голосе отца уже не слышно старичка. Вполне себе генерал при делах. Куда тут возражать. Как и не слышит. Вот не было других проблем. Еще одна появилась. Он ведь действительно приедет. Чего доброго и в дело влезет.

Линер встает и подходит к дальнему окну. Оно выходит в сквер. Рассмотреть что-либо сложно. Мешает слишком плотный узор из бабочек. Да и далеко. Она возвращается на место.

– Ничего не видно. Такие вот занавески. Они все как будто охраняют это тело…

Глеб отрывается от ноута:

– Уже и тут.

– Что тут?

– Охраняют.

Линер отслеживает взгляд Глеба и только теперь замечает на левом плече пишущего большую белую бабочку Мадейры.

– И давно она здесь?

– Я только вот обратил внимание.

Линер осматривается.

– Как? Все очень плотно. Двери, окна.

– Сколько людей заходило…

– Да, верно. Занесли… Как бы ее поймать, Глеб?

– Зачем?

– Да, нужно тут одному знакомому лепидоптерологу.

– Она живая ему нужна?

– По возможности.

– А может, его дождаться? И он сам. Куда она теперь денется?

– У меня есть ощущение, Глеб, что все это в один прекрасный момент может исчезнуть – так же неожиданно, как и появилось, и нас не спросится. Надо ловить момент. Потом может быть уже поздно.

– Руками?

– Не думаю.

Линер снимает халат. Склоняется над телом и резким движением, напоминающим жест матадора, пытается накрыть бабочку халатом, но та в последний момент успевает вспорхнуть и отлететь к окну. Линер идет следом. Бабочка садится на стекло. Линер на цыпочках подбирается ближе и делает вторую попытку набросить халат. На этот раз удачно. Приподнимает краешек ткани.

– Бред!

Линер смотрит в окно. Большая белая бабочка Мадейры удаляется в сторону сквера. Линер машинально касается пальцами стекла. На месте. Бабочки с той стороны окна как будто на мгновение расступились, пропуская беглянку. Образовавшийся просвет мало-помалу заполняется полупрозрачными гретами ото 35 35 Грета ото – вид бабочек семейства нимфалид. .

IV

Ее жизнь – как и у всякого скалолаза – это пальцы. Они будят ее каждое утро. Ноют с вечера. Мешают уснуть. Зато помогают проснуться. Каждое утро в 7.50 боль становится нестерпимой. Будильник – лишнее. Она не понимает, как можно долго валяться в постели. Это ведь просто-напросто больно…

Кисти и пальцы разминаются в первую очередь – еще лежа. Она поднимает руки над собой и крутит кисти, собрав их в замок. Затем вытягивает каждый палец по отдельности. Снова возвращает кисти в замок, добиваясь за пару минут столь нужного им тепла. Одновременно делает ногами «велосипед» – живот тоже требует внимания. Оформленный подчеркнутыми квадратиками, он одна из немногих частей тела, которая почти лишена ушибов и растяжений. По сравнению с руками и ногами живот выглядит не нюхавшим жизни пижоном. Но и он не болит – пока что. У него своя боль – цена идеальной формы. Каждая из пяти серий упражнений на пресс делается до отказа. Утром помимо прочего он отвлекает от пальцев. Так одна боль спасает от другой…

Спину и плечи, в отличие от живота, с утра не надо напрягать. Их надо, как пальцы, тянуть. «Кошка» делается четыре раза. Не удержавшись – «кошка» приятна! – добавляет пятый. Затем шестой. Это не слабость. Она просто не любит нечетных чисел. Как и высоких кроватей. С них больно скатываться на пол. Ее кровать даже и не кровать. Это водяной матрас, брошенный на пол. Он с легким, булькающим в оболочке волнением отпускает ее.

Она ложится на спину и выпрямляется на полу, насколько это возможно, так что кажется себе длиннее на десяток сантиметров. Голова кружится. Белый потолок на секунду расплывается перед глазами. Она с усилием и не без удовольствия фокусирует взгляд. Эта вторая за утро «приятность» не должна продолжаться слишком долго. Отец говорит:

– Приятное – ложь. Боль – истина.

Глубокий вдох, переворот на живот, выход в упор лежа, тут же в упор, присев, и из этого положения резко, прыжком на ноги. Весь этот утренний ритуал давно неизменен. Еще более постянен тысячелетний крутой изгиб реки за окном. Каждое утро Чарли посвящает ему три минуты у окна. Все одно то же. В который раз по весне побелены стены монастыря на другом берегу. Все та же вода. Ее постоянство притягивает и завораживает. А вообще-то вода – ненавистна. Но она есть всегда. Как и небо. И камни. Камни. Конечно, камни.

Она помнит реку с раннего детства. Мама подходит к окну с ней на руках. Река для нее тогда еще и не река вовсе. Она – огромная серо-зеленая полоса воды, уложенная в камень. Во время прогулок, случается, мама подходит к реке совсем близко. И тогда девочка плачет. Река пугает ее. И отношение к ней с возрастом не меняется. Она по-своему любит реку. Но издалека. Избегает набережных. А если все-таки оказывается там, то всегда идет ближе к проезжей части – подальше, хотя бы на метр, от воды. Отдельный разговор – мосты. Они и притягивают, и отталкивают ее. Сами по себе они прекрасны. Не раз и не два Чарли прокладывает по некоторым из них скалолазные маршруты. Рельеф мостов особенный. Передвижение по ним имеет в ряде случае свои сложности. И вода поблизости – самая главная из них. Однажды она случайно натыкается в Сети на статью о том, как осушаются реки. С интересом читает где-то до середины, но потом ее осеняет – без реки не будет и мостов – и она закрывает страницу. Тут же понимает, что ее страх – лишний повод пройти по маршруту. Задача как бы удваивается: непростой рельеф умножается на боязнь воды. Чарли ждет шестнадцатилетия. Оно скоро. Тогда административный штраф будет платить она, а не родители. Зачем их вмешивать в преодоление своих внутренних стен. Они ее и ничьи кроме.