Весь свет

Мы ушли бы от него в хорошем настроении и даже с теплым чувством, насколько это вообще возможно для побежденных, потому что он так славно угостил нас, если бы не случилось следующее происшествие.

Когда мы вылизали свои тарелки и наелись на весь день вперед, комендант поднялся, взял свою фуражку с рояля и сделал нам рукой знак встать и следовать за ним. Через большую стеклянную дверь, в которой кое-где недоставало стекол, он повел нас в маленькую соседнюю комнату.

Мы чуть не задохнулись: все помещение было забито коробками, ящиками и картонками, старыми цилиндрами, остроносыми лаковыми туфельками, огромными радиоприемниками без шкалы или без кнопок управления и тому подобной ерундой. Должно быть, весь этот хлам остался после миллионера, и комендант — из чисто военных соображений, разумеется, что еще больше возвышало его в наших глазах, — велел очистить комнаты виллы и сложить все сюда, где это никому не будет мешать.

Одно было непонятно: зачем он нас сюда привел. Но комендант вдруг начал разгребать кучу хлама. В пыльном воздухе поднялся запах нафталина, мы бессмысленно переглядывались, стоя у дверей, рыгали от сыра и огурцов и не могли взять в толк, зачем он нас сюда привел. Наконец комендант извлек из кучи — и по его мясистому лицу бежали вперегонки струйки пота — какую-то плоскую коробку и вернулся с ней в первую комнату. Мы хотели идти за ним, но он подскочил к нам, затолкал нас обратно в кладовую, знаками велел подождать и закрыл перед нами дверь.

Сперва мы стояли как дураки, потом начали осматриваться, ковырялись в неисправных приемниках, подкидывали носком башмака разбросанные повсюду миллионерские цилиндры и испытывали некоторое удовольствие при мысли, что прежде нас сюда никоим образом не допустили бы и что спичечный фабрикант никогда не опускал в нашу кружку больше, чем несколько жалких грошей на зимнюю помощь, да и то высылал их через ливрейного лакея, хотя смело мог бы расщедриться марок на десять. А теперь мы пинали грязными башмаками его запыленные цилиндры. Занятие это доставляло нам искреннюю радость, и за ним мы начисто забыли про коменданта.

Но комендант вдруг распахнул дверь, его маленькие глазки сияли, он улыбнулся каждой черточкой своего лица, потирая руки, свои большие руки, и сказал как добрый дяденька и почему-то шепотом:

— Ну, давай, пошли, пошли.

Мы не знали, что он затеял на этот раз, и с любопытством пошли за ним, а он шагал перед нами, гордый, как петух, и его блестящие сапоги скрипели. В большой комнате мы сперва поглядели на стол, но там ничего не было, кроме пустой посуды, на крышке от рояля снова лежала комендантская фуражка, на спинке одного из кресел висел его китель, а комендант стоял перед нами в сапогах, брюках галифе и белой рубашке, сам весь красный, возбужденный и потный, как после бани. Стоял и не сводил с нас взгляда и улыбался, а когда мы так и не смогли обнаружить ничего достойного внимания, он, возбужденно потирая руки, отошел в сторону, и тут мы увидели: на полу явно руками самого коменданта была собрана игрушечная железная дорога — рельсовый круг, на рельсах — паровоз и несколько длинных вагонов скорого поезда. Мы пялились на игрушку, и глубокое разочарование овладевало нами.

Дальше дело пошло еще хуже: комендант наклонился, присел на корточки, достал из плоской коробки, стоявшей рядом, заводной ключ, завел паровоз и пустил поезд. С лязгом и скрежетом эта штука побежала по кругу. Комендант, сидя на корточках, радостно глядел на нас: «Что, хорошо? — спрашивал он. — Играть, играть», — говорил он, верно и не подозревая о том, как глубоко он нас оскорбляет.

Мы даже не сразу поняли, до нас только сейчас дошло: он обращается с нами как с детьми, как с жалкими сопляками, — в игрушечки мы, видите ли, должны играть. Комендант, верно, думает, что это занятие как раз по нас, а мы-то хороши — так попались, мы-то позволили этим Иванам обвести себя вокруг пальца. Мы-то думали, он хочет поесть вместе с нами, победитель с побежденными, благородный, достойный офицер — и молодые солдаты, а тут пожалуйста — игрушечная железная дорога, игрушечки! Мы снова вспомнили все, его хохот при смене караула, его малопонятную фразу: «Ты слишком много солдат», и угощение теперь показалось нам подкупом, и его радость при виде игрушки напомнила дурацкое хихиканье давнишних дедов-морозов. Но ведь он-то не дед-мороз, да и мы не малыши, ох, как он нас разочаровал, мы зареветь были готовы от ярости.