Наталья Елизарова - Жмых

Итак, в моём доме поселилась чета Эвертов — так их представил Антонио. На Ромео и Джульетту эти мужчина и женщина походили слабо, хотя по их взаимоотношениям было видно, что они близки. Она — угрюмая, угловатая, жалась по углам в своём нескладно скроенном старомодном платье; когда я увидела эту простушку, у меня отлегло от сердца — вряд ли Антонио позарится на такое убожество. Он — поминутно вытирая со лба крупные капли пота, постоянно и не к месту острил и сам же смеялся над своими шутками. «Вы из Германии?» — поинтересовалась я, услышав грубоватый выговор: в последнее время моими деловыми партнёрами по большей части являлись немцы, и речь их была мне очень хорошо знакома. «Из Европы», — уклончиво ответил Эверт и тут же переменил тему разговора…

Целыми днями «молодожёны» где-то пропадали, иногда — брали с собой Антонио, возвращались далеко за полночь: порой — все вместе, порой — поодиночке. Со мной они, похоже, избегали всяческого общения. Бывало, правда, мужчина ронял несколько шуточек, но делал это как-то машинально, неэффектно, без желания блеснуть чувством юмора и произвести впечатление. Она же со мной только здоровалась. Иногда к ним приходили какие-то гости, что было весьма странно для людей, опасающихся привлечь излишнее внимание к своей персоне. Подобно другим приятелям Антонио, Эверты не устраивали шумных посиделок: когда в их комнату торопливо шмыгал кто-нибудь из их знакомых, двери тут же запирались на задвижку, а оттуда уже не вырывалось ни звука. Чем они там занимались, один бог знает. Даже вездесущий Гуга не мог сообщить ничего вразумительного: вроде бы читают какую-то книгу, но что это за книга… Чудн а я парочка, что тут скажешь.

С присутствием в доме таинственных постояльцев Антонио изменился до неузнаваемости. Раньше он пугал своим безрассудством, но теперь вся его бесшабашная удаль выветрилась. Он стал уравновешенным, осторожным, собранным. Если ещё совсем недавно болтал без умолку, то теперь говорил, будто экономя слова: мало, кратко, точно рассчитанными, продуманными фразами. «Гадёныш точно во что-то вляпался», — глядя на него, процедил как-то раз Отец Гуга. В душе я разделила эти опасения… Однако, если в поведении Антонио появилась несвойственная ему сдержанность, то картины, напротив, поражали своей категоричностью и бескомпромиссностью: он словно не кистью писал, а острым мачете, а вместо красок использовал кровь и порох. Я подолгу вглядывалась в созданные им образы: резкие, будто оставленные плетью разящей, штрихи, мазки — как рваные раны. С каждого холста исходил душераздирающий крик. Становилось не по себе от увиденного.

«Антонио, кто эти люди? Что ты скрываешь от меня?» — то и дело спрашивала я, но вызвать его на откровенный разговор не получалось. Он мне не доверял, замкнулся в себе. Лишь однажды обронил несколько фраз, при одном воспоминании о которых начинает щемить сердце. «Какую бестолковую жизнь я вёл, так стыдно за неё…», — задумчиво произнёс он. Пытаясь его разубедить, я заговорила о его таланте, но он тут же перебил: «Как художник я — дрянь, пустое место. Если из меня и выйдет что-то путное, то только теперь, после того, как мне, наконец, открылись глаза». «Я тебя не понимаю». Улыбнувшись, он крепко меня обнял: «Ты ещё будешь гордиться мной, Джованна»… Эта лёгкая, светлая улыбка и мальчишеский задор в глазах будут преследовать меня до конца дней. Когда я их вспоминаю, в сердце прокрадывается крошечная робкая надежда, что он хотя бы немного меня любил…

Однажды Эверт, внося плату за жильё, мимоходом сообщил, что его собираются навестить родственники — молодая супружеская пара, совершающая кругосветное свадебное путешествие. Я не придала этому особого значения — слишком уж часто им наносили визит разные сомнительные личности, но когда я увидела этого так называемого «двоюродного дядю» воочию, меня точно обухом по голове стукнуло — это был Луис Карлос Престес. Так вот зачем Антонио понадобилось обезлюдеть мою гостиницу.

Последний раз мы виделись в начале 1927 года, накануне разгрома «непобедимой колонны». Стало быть, восемь лет назад. Мне было двадцать два — столько же, сколь сейчас Антонио, но тогда я ещё не ощущала возраста: уже крепко и безжалостно битая жизнью, продолжала надеяться: на то, что смогу отыскать маму и ещё раз обнять её, что появится дом, из которого никто не выгонит, что встретится хороший человек, который полюбит меня… Самая наивная и смешная из моих надежд — что этим человеком мог бы быть Престес… Теперь я не верю ни во что. За эти годы я перехоронила все свои мечты.