Леонид Бежин - Чары. Избранная проза

Но еще через неделю непривычное чувство тревоги кольнуло Катю, и оно было таким пронзительным, неотступным, нехорошим, это чувство, что Катя поспешила оправдаться перед ним, словно перед чужим дядей, который хмуро и осуждающе на нее взирает, — оправдаться немедленной готовностью ехать.

Собрала сумку, стала листать расписание электричек, а дядька словно подсмеивался над ее запоздалой суетой.

От станции Катя почти бежала, и в ней молотом стучало, бухало сердце. Ее до полуобморока испугало, что дорожка к дому не расчищена и следов на снегу нет. Значит, мать из дому не выходила, и к ней никто не наведывался. «Что ж Фатима-то?! И отец Александр?! — подумала Катя, и от дурных предчувствий у нее ослабли, стали как ватные ноги. — Господи, господи, господи…» — твердила она, увязая в сугробах.

Ворвавшись в комнату, Катя даже в шубе почувствовала холод остывшей печки, поскользнулась на оледеневшем полу и жалобно, тонким, дрожащим голосом, позвала: «Мама…» Прислушалась, крадучись приблизилась к кровати. «Мама…» — повторила она тише. И, слава богу, что-то очнулось, ожило, зашевелилось.

На кровати идолом сидела мать, укутанная тряпьем, рядом благоухал ночной горшок и в кастрюльке докисал студень заплесневелого супа.

— Мамочка, как же ты?! Что ж Фатима-то?! И отец Александр?!

Быстро растопив печь, Катя переодела мать, вынесла горшок, достала из сумки термос и стала кормить ее горячим. Мать сердилась, отплевывалась и обидчиво отворачивалась. Катя уговаривала ее, как ребенка, сама поддерживала за спину, а другой рукой всовывала между зубов ложку с бульоном.

Комнаты отогрелись, гололедица на полу оттаяла, и Катя раздвинула голубенькие занавески. Розовое зимнее солнце проникло сквозь наросты инея, и на пол легла причудливая тень от цветочной кадки.

Мать слезла с кровати и стала, молча рыться у дочери в сумке.

— Что ты?! Чего там ищешь?! — Катя уставилась на мать, которая вела себя, словно лунатик. — Привезла я тебе… Там печенье внизу, вот мы чаю выпьем…

Мать безразлично села.

«Ну, заскоки…» — подумала Катя.

— А не приезжала я из-за дел, дел всяких пропасть! — сказала она громко и беззаботно.

— Да-а, — протянула мать, и Катя истолковала это как знак одобрения.

— В Москве не то что здесь! Только успевай! Вертись! — Катя и оправдывалась, и отчасти припугивала мать: ее оправдания настолько весомы, что в самой матери могут вызвать чувство невольной вины перед обремененной непосильными заботами дочерью. — Фатима-то была у тебя?

— Была раз, — глухо отозвалась мать.

— Ну и люди, вот люди! — искренне возмутилась Катя, испытывая облегчение оттого, что ее собственная вина была лишь тенью чьей-то большей. — Нет, я к ней зайду, я ей скажу: «Ты мне обещание давала, деньги брала? Я понадеялась, а мать уже коростой покрылась с твоим-то уходом!» И Катя угрожающе повязала платок, собираясь нагрянуть в палатку, где Фатима принимала бутылки, но вдруг обернулась к матери:

— А отец Александр? Ведь он, бывало, всегда наведается, спросит, если тебя долго нет, лекарство принесет, в алтаре помолится, а тут…

— А иногда — ягоды в туеске или мед в горшочке. Сла-адкий, — со вздохом сказала мать, явно упрекая Катю в том, что ничего этого не оказалось в ее сумке.

«Сла-адкий, — мысленно передразнила Катя. — В благодарность за твои доносы». Но на словах спросила:

— Так не заходил? Ни разу?

— Ни разу.

— Странно. Значит, неспроста. Значит, что-то случилось… — Катя закрыла ладонью рот, застигнутая страшной догадкой. — А вдруг взяли? Чует мое сердце. Ох, мамоньки! Взяли, взяли! Давно собирались, а теперь уж точно взяли! И не выпустят больше нашего отца Александра! — Катя ослабила на шее платок, словно теперь отпадала всякая необходимость куда-то идти, что-то требовать, что-то доказывать.

Валька хорошо усвоила правило: в жизни надо быть гордой, держаться с вызывающим достоинством и ни перед кем не унижаться, ведь гордость люди стерпят, хотя и осудят, а униженности не простят никогда, словно она дает слишком явный и разоблачающий повод для того, чтобы радоваться чужому несчастью. Раньше Вальке легко удавалось следовать этому правилу, и чувство гордости удваивалось из-за того, что всегда совпадало с затаенным желанием. Хотелось ей кого-то разозлить, раззадорить своим превосходством и вызвать на неравный поединок, и она вызывала. Хотелось доказать свое преимущество, и она доказывала.