Леонид Бежин - Чары. Избранная проза

Счастливцы, во мне вскипает зависть, ведь у меня все иначе, и нет для меня большего несчастья, большей хвори и маеты, чем необходимость подняться с насиженного места, покинуть привычное гнездо, расправить крылья для полета. Иными словами, куда-то ехать. Да, необходимость, только необходимость: не хватало еще, чтобы я сам, по собственной воле сунул голову в эту петлю!

Для меня дорога — тоска отпетая. Фигурально выражаясь, распрямленное, разглаженное, туго натянутое полотно моей душевной материи, сотканное из усыпляющего чувства покоя, уюта, мечтательности и лени, свертывается в жгут, стоит лишь робко помыслить о предстоящей одиссее. От этих мыслей, преследующих меня наподобие навязчивого кошмара, я закисаю, я створаживаюсь. Меня не покидает отвратительное, тошнотворное ощущение тревоги, вызванное неотступным приближением назначенного срока. Расстроенные нервы дарят мне все прелести бессонницы, учащенного сердцебиения, я вздрагиваю от каждого шороха и трясущимися руками наливаю себе в зеленую ликерную рюмку успокоительные капли.

Да, я изнываю от тревоги и тоски, отпетой, непонятной, беспричинной, но так хорошо знакомой всем домоседам, укладывающим вещи в дорожный чемодан. О, дорога для меня сродни некоей экзистенциальной драме! Опять-таки выражаясь фигурально, мне свойственно чувство неизлечимой дорожной идиосинкразии. Каково?!

Расскажу об одной давней поездке — давней настолько, что те времена уже мерцают, брезжат в сознании неким подобием мифа. Мифа о золотом веке, который на самом деле оказался бронзовым или даже чугунным. Но миф на то и миф, что у каждого он свой, а раз так, каждый умудрится добыть из чугуна хотя бы крупицу золота.

Собственно, поездочка была самой обычной, особенно по тем временам, когда все обычное утешало своей доступностью, а о чем-то необычном, диковинном, экзотичном и мечтать не приходилось. Вот и эта поездочка была именно такой — на север, к Белому морю, островам… Казалось бы, ну что там — всего лишь ночь и день в поезде, затем несколько часов на катерке! Но сколько раз я взлетал и падал, восторгался, блаженствовал, мучился, завидовал, ревновал — не передать!

Да, у каждого времени свои диковинки, своя экзотика, поэтому гвоздем она засела во мне, эта поездка…

Были у меня знакомые — чета художников. Его звали Вильямом Аркадьевичем, Вилей, Вильямчиком, и был он большим ребенком, воспитанным взбалмошной, вздорной и сумасшедшей матерью.

Дав ему это имя, мать перенесла на него свою безумную любовь к Англии (она и преподавала, и репетиторствовала, и переводила) вместе со всеми суевериями, домыслами и предрассудками человека, ни разу там не побывавшего. Поэтому Вильямчик и вырос этаким мнимым англичанином, приученным к овсянке, чаю с молоком и усвоившим несколько приемов джентльменского бокса беззащитным чудаком, хотя внешность его была так же классична, как и имя. Живописный увалень и толстяк с гривой вьющихся, падающих на плечи волос, великолепно вылепленный лоб, рассеченный загадочной морщиной, широкая грудь оперного баса, рот с капризной складкой салонного льва, откровенно румяные щеки, подкупающе близорукие глаза за стеклышками пенсне! Он столь картинно вписывался в некую воображаемую раму, что рядом с ним стройность, поджарость и худоба показались бы признаками чахлости и уродства.

Имея такой набор доспехов, я бы праздновал победу за победой, устраивал бы шум на всю Москву, ходил бы в героях завистливых пересудов и сплетен. Но, увы, не обладаю, ни гривой, ни широкой грудью, ни капризным ртом и, если по ошибке выйду не на той остановке трамвая, а затем, спохватившись, снова войду в ту, же дверь, меня принимают за нового пассажира, осуждающе оборачиваются и ждут, чтобы я оплатил проезд. Да, я слишком схож с другими, так сказать, един во множестве лиц. И меня донимала досада, что победоносные доспехи Вильямчика ржавели и пропадали втуне.

Он отсиживался затворником дома, вечно что-то напевал, примурлыкивал, потирал поясницу, обвязанную клетчатым пледом, кипятил медный чайник времен замоскворецких купцов и работал дни и ночи, до одури, до изнеможения. При этом, конечно, мучился, сомневался, считал, что его замалчивают и затирают. Но трижды прорывался на выставки — с «Каруселями», «Деревенской баней», «Вербами» и «Ледоходом». Что это была за живопись? Ну, как сказать… шампанское вам по вкусу, но на беду пробка не выстрелила, когда открывали, дала лишь слабый хлопок, и вот вы пьете, нахваливаете, а вам чего-то не хватает, вы чуть-чуть недобираете положенного удовольствия.