Алексей Парло - Револьвер для Сержанта Пеппера

— Вот это — мужской вопрос. Достойный, — Харрисон чуть улыбнулся. — Я точно не знаю, что тебе делать, но во всяком случае, уверен, что если здесь победит Морфей, ты обязательно станешь трупом. А вот если он проиграет — у тебя появится шанс. Так что иди и делай.

— Что?..

— Всё, чтобы он проиграл.

Сделав глоток кофе, Яр закрыл глаза. Он летел по тоннелю. Тоннелем была Вселенная. Тоннель жил звёздами, туманностями, галактиками и музыкой. Она пульсировала, недовольно ворчала и местами вскрикивала. В ней было нечто тревожное и одновременно умиротворенное. «Айвз!» — понял Яр и сразу же задал Неотвеченный Вопрос. Краем глаза он увидел, как гаснут фонари на Аллеях Центрального парка, но в деталях разглядеть тьму не успел. «Это ответ!» — дошло до Яра.

«Дальше!» — шепнула ему музыка, и он помчался ввысь и вширь по бороде великого страхового агента, прорисованной скоплениями космического газа, цепляясь за 1926 и 1940 фалдами концертного фрака, одолженного им у солиста Divine Comedy, закручиваясь риффами Prodigy и сольными штучками Фриппа, но не отвлекаясь на барокко с его унылой заданностью и мазохистскими самоограничениями. Пять сверкающих струн, неизвестно кем и когда натянутых, расчертили пространство, придавая ему пусть непонятную и непознаваемую, но упорядоченность.

Он летел сквозь, вдыхал, обходясь без выдохов, совокуплялся со звёздами, проникая в них мыслью и без сожаления оставляя их. Звёзды провожали его светлыми и чистыми слезами, ледяными искорками застывавшими на сиянии нотного стана.

Айвз догонял его, оборачиваясь Стравинским и прячась за поздним King Crimson и ранним сид-барретовским Pink Floyd, но Яр ускользал, рассыпаясь яркими восьмерками и котофеевскими лукавыми улыбками, рассеивался мириадами рифм и неожиданными разрешениями аккордов. Так они играли в эти вселенские салочки, и веселье пронизывало их до-мажорным аккордом длиною в жизнь, которая теперь у Яра была бесконечной. Об этом сообщил ему Чарльз на одном из плоских витков третьей степени странности.

Яр летел и летел, постепенно становясь словами «это — самая постоянная переменная», и плоский двухмерный постовой, напоминающий бесформенную амебу мышиного цвета тщетно махал фаллической зеброй, то ли пытаясь привлечь к себе внимание, то ли тщетно взывая к гражданской совести участника дорожного движения.

Тени прошлого постоянно кружились вокруг, но нисколько не волновали Яра, лишь одна точка, кроваво-красная, испещрённая какими-то золотистыми царапинками, мешала ему. Она болела и нарывала, как фурункул, наполненный светом и любовью, она не давала ему выйти за пределы скорости света, ведь он боялся, что тогда не сможет её разглядеть, она уйдёт, сольётся с остальной Вселенной, а её так много, как уж тут что-либо разглядеть!

Но это не могло длиться долго, всякая тема требует развития, "а" не может долго прожить без пришествия "б", и нужно было на что-то решаться — продолжать набирать скорость или наоборот, замедлиться. Айвз хохотал валторнами филармонического оркестра Цинциннати и брал Яра «на слабо». Земляничка с фургона (а это, конечно, была она!) успокаивала его, ласкала и приглашала остаться.

Мимо пролетела Стеклянная Луковица, в складках которой привиделись Яру Никита и Саша, Люба и Марфа с маленькой обезьянкой, белый картонный квадрат и клавиши «Kurzweil». Отдельной строкой между луковичных слоёв чернела проба электричества. По поверхности Луковицы бегал, подпрыгивая, Никола Тесла. Эта сволочь, Томас Альба Эдисон, и тут занял его место, теперь великого волновика не пускали и в этот мир. Устрицы, уютно устроившись на морском берегу, любовались земляничными полянами, и Плотнику с Моржом было голодно — ведь земляничный сок делает мясо устриц несъедобным. Но оставался кофе — и Яру даже показалось, что он чувствует этот неповторимый аромат, правда, в этот раз, с пикантной луковой ноткой.

На площадку вышел оркестр сержанта Пеппера в ярких шелковых мундирах. Музыканты стали полукругом вокруг белого картонного квадрата. Сержант взмахнул руками. Золотая ртуть оркестра проникла в грудь, как в тесто. Сверкающий в лучах невидимого светила знак бесконечности превратился в сиротские круглые очки Джона Леннона, и знакомый задорный голос запел: