Анатолий Агарков - Самои

Как девочка, легко пробежала огородом, нырнула в полумрак бани и бросилась милому на шею:

— Всё боялась, не успею, не застану тебя. Ну, зачем ты уходишь? Останься, казаки ведь уехали.

— Не могу, пойми ты, — волнуясь, Федька, стягивал с Фенечки одежду. — Дезертир я теперь. Поймают — сразу шлёпнут. Дома появлюсь, а вдруг кто донесёт, тогда и мамку потянут за укрывательство. Нет, никак нельзя мне в Табыньше оставаться. Пойду в Васильевку, там у нас свои, но меня там не знают. Прикинусь батраком контуженным, как Ванька Штольц, глядишь, и пережду лихое время. Ты и мамке так обскажи.

Ласкал её в последний раз, всё более распаляясь.

— Война кругом идёт, — рассуждала Фенечка, едва переводя дыхание от бесконечных поцелуев, — На дорогах казачьи разъезды. Люди там чужие, может злые. Как встретят? Не ходи, Федь.

Её лицо всегда весёлое, с ямочками на щеках за эти несколько тревожных дней и бессонных ночей побледнело, осунулось, под глазами легла синева. Ещё бы! Сколько было радостных разговоров о будущей общей жизни, своём доме, хозяйстве! А теперь из-за этой проклятой войны, страшных казаков все мечты разлетаются, как испуганные птицы…. А вдруг Федька не вернётся? Что тогда будет с ней?

Федька чувствовал, как немеет рука под Фенечкиной головой, но долго не решался шевельнуться. Он выжидал, оттягивал минуту расставания, с нежностью вглядываясь в её лицо в неверном свете луны. Наконец соскользнул с полка и, осторожно ступая, собрался в дорогу. Он был готов идти, когда услышал её шёпот:

— Провожу тебя за околицу.

Ночь потемнела. На небе мерцали редкие звёзды. Где-то завыла собака, другая ответила ей. Тяжёлое предчувствие сдавило сердце Фенечке. Остановились. Хмурый, сдвинув брови, вглядывался Федька в сизую туманную даль, где чернели голые берёзовые рощи. Низкие, редкие серые тучки медленно плыли над пустынной землёй, разгоняя над сугробами лунную тень. За полями, за рощами лес сбивался в сплошной массив и тянулся далеко на юг, как говорили мужики, до самого Троицка-города. Сквозь эти чащи зимой можно ходить только звериными тропами, зная приметы и заговоры. Этими путями ходят и лесные чудища, лешие да кикиморы.

Федька поцеловал в последний раз Фенечку:

— Передай матушке мой низкий поклон. Чести, скажи, своей не обмараю и на Колчака служить не пойду. А буду я в Васильевке, у крёстного её, дедки Ивана Назарова. Запомнишь?

И резко повернувшись, пошёл целиком, через засыпанное снегом поле.

Федька шёл на закат. Наверное, это была его ошибка, что не выбрал сразу накатанный путь, пошёл глухоманью, опасаясь встречи с казаками. Леса кругом стояли непролазные, густые, поляны похожи одна на другую. Снегу было по колено, а то и по пояс. Остаток ночи растворился, новый день клонился к закату — жильём и не пахло. По его расчётам где-то за спиной остались и Васильевка, и Мордвиновка, но он шёл вперёд, боясь свернуть и заблудиться. Вот и закат догорел. Федька совсем потерял направление и брёл из последних сил, повинуясь одному лишь желанию — идти там, где легче. Думы безрадостные, порой нелепые осаждали голову. Он представлял себя нищим — искателем правды. Вот он ходит по дворам и неторопливыми умными речами раскрывает людям глаза на житьё-бытьё, и кормится чужой милостью. Нет у него большого дома с отцом, матерью, нет брата и сестёр — всё улетело, как подхваченный ветром пучок соломы. Вскоре наступила ночь и всё затянула густой паутиной. Багровая луна стала медленно подниматься из-за деревьев. Тихо в дремучем зимнем лесу. Лишь изредка — треск мороза в стволах да шорох упавшей с ветки снежной шапки. Жуткий страх схватил за горло Федькину душу. Где, под каким кустом окончится его жизненный путь? У какой берёзы найдут по лету грибники его бездыханное тело? Или, быть может, волки растащат по косточкам? Мороз гнал из тела усталость, и Федька всё шёл и шёл вперёд, теряя счёт времени и вёрстам. И вдруг…

На глухой лесной полянке среди наваленного грудами хвороста поблёскивает небольшой костёр. Два мужских голоса задушевно выводят "Лучину". В паузе кто-то сердито проворчал:

— Распелись не к добру.

— Чем песня плоха?

— Ну, как услышат.

— Кто ж сюда доберётся — в глушь да лихомань?

— Всё одно — какое нынче пение…

— А почему не петь?

— У меня вон в брюхе с голоду поёт, — не уступал сердитый молодой голос.

— Ишь ты, — у костра засмеялись, — шти про тебя ещё не сварены.

— Ничего, — покрыл всех спокойный бас, — Как закипит вода, муки сыпанём — болтушки похлебаем. Жаль только соли нет.