Галина Щекина - графоманка

РУКА, ЦЕЛОВАННАЯ РЕЙНОМ

Под светлыми сводами областной библиотеки гудел страшенный улей из сумасшедших студентов. Но это никак не было связано с приездом московских поэтов, хотя об этом сообщала ярко-оранжевая афишка. Простой ажиотаж в период сессии. К тому же уличная жара погнала народ за город, посему на поэтов пришло не больше ста человек. Ларичевой было терять нечего. Сердце ее отчаянно и громко билось, заглушая внешние шумы. Она видела лица знаменитостей — прославленных врачей, спасавших жизни, заслуженных учителей, художников, музыкантов, видела многих своих знакомых, в том числе доброго старца, только вот Радиолова и Чернова она там не обнаружила, странно. Ведущий, блестящий московский профессор на фоне заставки — скачущие кони на просторах России — сказал, что все кончается в этом веке — ушли Прасолов и Рубцов, но грядут другие. А кто они? Вот совсем недавно к именам Евтушенко и Вознесенского легко было найти пару: это Рубцов и Куняев. А теперь мир перестал быть биполярным, зато стало так много групп. И каждый адепт клянется, что правда на их стороне…

Что никогда раньше не было чисто поэтического журнала в России, но теперь он есть, это “Арион”, и вот его авторы и редактор.

Ежели хотите крикнуть всем им что-то оскорбительное, что сильное выберете для поношения? (Он, когда это говорил, даже замолчал, точно ожидая от толпы ответа, но разве мог кто-то слово уронить, когда вещает такое светило?)

Конечно же, это Бродский… На него реагируют безошибочно.

“Да! — мелькнуло в голове у Ларичевой, — это так, в союзе его ненавидят, но “кентавры”, наоборот, любят, распечатывают, поют…”

Но тут профессор объявил, что знает поэта, который незаслуженно обойден и закрыт тенью Бродского — это его учитель и друг Евгений Рейн, издавший пятнадцать книг, пишет пятьдесят лет из шестидесяти, это поразительная поэтесса Татьяна Бек, кроме стихов она пишет умные статьи и преподает в литературном институте — вот статья, я переснял, и вот она сама, кстати, они давние друзья с Рейном, правильно я говорю?

Ларичева открыла рот и забыла его закрыть. Сильное насыщение атмосферы волшебными словами будило в ней зверя. Она в такой обстановке не могла пригибать голову и притворяться, что это все равно. Какое там! Нартахова, сидевшая рядом, то и дело дергала Ларичеву за рукава, чтобы та закрыла рот, не подпрыгивала на стуле, не качала ряд, а то народ пугается, вообще как-то вошла в рамки. Но Ларичева не понимала, что от нее хотят.

Вначале выступали новые поэты с новым языком Алехин и Строчков, они своей крутизной ошеломили пугливый провинциальный народ, и, поскольку они читали непонятно совсем, она умоляюще думала — ничего, пойму их, я потом пойму, а сейчас начнется любимое, так я уже не стану отвлекаться… Да, волновалась Ларичева не зря. Случилось что-то невероятное. Низким прокуренно-сладким голосом Татьяна Бек читала стихи из маленького затрепаного песенника Ларичевой! И поскольку это было освоенное, любимое в течение нескольких лет пространство, и Ларичева оказалась в нем не одна, она поняла, что всю жизнь любит эти стихи, выдохнутые душой этой чудной, некрасивой, сильно любившей женщины. Шляпка! Да про эту шляпку Ларичева еще в институте знала. Некоторые строчки она повторяла за выступающей, шевеля губами, и строгая Нартахова в узком черном платье, вся в микрофонах и блокнотах, только качала аккуратной головкой в вязаном шарфике.

Но как было стерпеть, как? “О родина, где я росла, ветвясь…” — это про нее, Ларичеву, про ее бедную, неудавшуюся литературную судьбу, “Бросила, бросила, бросила петь…” — тоже про нее, “Где ты, в какой пропадаешь пивной?!” — это про Упхолова, “Ни обиды, ни мести, Лишь пение тайных волокон, Вот и снова мы вместе, На маленькой кухне без окон” — это в какой-то степени их кружок по развитию речи, и в какой-то степени веселый Ларичев, и даже Нездешний. “Вы, кого я любила без памяти…” — Нурали и его любимая со ртом-вишенкой.

А когда медленная, грузно-высокая поэтесса прочла обжигающее “Безжалостно, сердечно сухо… Я буду честная старуха!” — зал нерешительно, но зааплодировал. И вместе со всеми аплодировал блестящий профессор, член букеровского жюри — и артистично склонял голову. И потом сама поэтесса говорила о Рейне, что это — суть центральный защитник.

“Он с барственной кротостью и гордым смирением разделял общую участь. Его протест тоталитарной доктрине выражался в лукаво-юродивой неподчиняемости тому самому идеологизированному сознанию, которое…” У Ларичевой стоял в глазах клубящийся туман. Не о себе она страдала, нет, о них, чьи уста произносили такие понятные и, однако, такие единственные слова. Господи! Рейн. Чтение его стихов напоминало ревущий водопад. Падая в этот бурлящий поток, Ларичева не в силах была выбраться, эмоции сотрясали ее, выпуклость и фактурность гремящих строф не давали переключиться на окружающее и только сильнее тащили по течению. И вроде бы никаких поворотных событий там не было, просто — дома, реки, деревья, балконы, все, куда ни падал взгляд поэтов, попадало в мешанину стиха и впечатывалось навсегда. “Подойди к подоконнику, Обопрись, закури. Теплота потихонечку Растворится в крови. Все тесней и мучительней, Все сильней и больней, Глубже и возмутительней, Лучше, больше, умней”. В стихах оживало множество людей, среди которых — и просто друзья, и Ахматова знаменитая — “три могилы — Илюши, Володи и Анны Андреевны…”