Галина Щекина - графоманка

Да, страстную мою душу! Страстную мою душу! Прости, прости меня за низость и дерзость, а еще за слабость, за то, что выболтал язык, а терпеть-то не умею. Готова только сверху, дернули за нитку — и весь мир должен дернуться! Ну, хотя бы ради них, чтобы сладко спали, Господи, ты же видишь, какие они славные, так ты спаси их, пожалей, и я не буду кощунствовать, ведь я больше не могу… “Господи Боже! — спохватилась она, впиваясь опять в молитвенник. — Еже согреших… Согреших во дни сем словом и помышлением, яко Благ и Человеколюбец, прости ми. Мирен сон и безмятежен… — заплакала измученная она, — мирен сон и безмятежен даруй ми. Ангела Твоего хранителя посли, покрывающа и соблюдающа мя от всякаго зла… Яко… Яко ты еси Хранитель и душам и телесем нашим… За то и славу возсылаем… Отцу и Сыну и Святому Духу, ныне и присно, и во веки веков… Аминь…” Ведь Он — соблюдающа, действительно, это я ведь все наворотила, и теперь сама же убиваюсь… А думать надо прежде…

Тяжелой, непривычной рукой Ларичева повела в воздухе положить крест, но рука-то не шла, точно на ней камень висел… Но упорно повела, помогая другою рукой, точно калека, а она и была калека. Ведь она жила внешними понятиями, она не знала, что такое взять на себя чужую боль, что тяжко это, невозможно. И не задумалась она, что ей сначала свою-то боль надо всю изжить, а та, что заболела вдруг — от Батогова перешла, она его грех разделила. И тогда глаза стало неумолимо смыкать, смыкать от слабости и теплоты…

Проснувшись на том же диване, Ларичева увидела невыключенный телевизор. Иисус воскресе? Воистину воскресе. Ведь и Он, и она, такая мелкая, тоже с ним воскресе. Бок-то больше не болел. Как будто вовсе он и не болел, ни-ко-гда.

Тихо, тихо пошла она по квартире, осторожно наклоняясь, точно проверяя, не подстрелит ли боль, бегло умылась, потом ноги вымыла. Лицо в зеркале было не ее — старое лицо, вчерашнее. А она-то была уже не та, другая. И глаза ее другие были, потому что зеркало души — измученной, но облегченной, ясной.

Она нашла в холодильнике творог и масло, перемешала, засыпала сахарной пудрой и бросила несколько арахисок. Порылась в своих рецептурных тетрадках и нашла шоколадный кекс. Навела, поставила в духовку…

— Дети, вставайте, сегодня Пасха. “Иисус воскресе. — Воистину воскресе”. Возрадуйтесь, дети… Слышите, как из духовки пахнет? Вот то-то.

Дети смотрели на Ларичеву, онемев от изумления. А под светлые своды прихожей прямо в одежде зашел деловой Ларичев, которого всевышний вернул из командировки утренним московским поездом.

— Какие проблемы?

— Мама говорит — пасха. Возрадоваться надо. А как?

— Возрадоваться — это я люблю, — сказал муж, доставая всякие пакетики, хрустя ими и дразня. — Это единственное, что я делаю лихо.

Вечером Ларичева позвонила Батогову и спросила, как самочувствие. Ей казалось, она заранее знает ответ… Батогов должен чувствовать себя хорошо.

— Да мне стыдно, что зря пугал вас. Со мной все в порядке, прямо вечером в пятницу все и прошло.

— А я вечером слегла, надо же. У вас какой бок болел, правый?

— Правый, где печень, да.

— И у меня правый…

О том, что зуб сломился, Ларичева говорить не стала. Он, к тому же, не на орех попал, не на твердое что-то, а вообще на яйцо всмятку. Хороший был зуб — штифтовый, крепкий, лет десять стоял нерушимо… Батогов остался жив. Теперь надо было думать о душе. Что произошло с душой, которая всегда расплачивалась за резкие движения тела? Может, правда пойти в церковь, раз пообещала?

Ларичева не умела врать.

Все ее мечты и страхи были написаны у нее на лбу. В церкви с ней творилось что-то странное. Когда она заняла очередь, приготовившись стоять два часа, стоящие впереди старушки стали пропускать ее, сердобольно оглядывая бледное, в слезах лицо: “Чего с ей тако?” Она, правда, не знала, что с ней. Священник ее растерянно останавливал два раза: “Не довольно ли, дочь моя? Оставь на завтра…” Но разве могла Ларичева остановиться? Она в первый раз была на исповеди.

Только одна близко стоящая старушка расслышала: “Господи, останови их, удержи, пусть они не бьют друг друга по голове мясорубкой”.

После причастия и целования креста Ларичеву по щеке погладил пронзительный весенний ветер. Под светлыми сводами весеннего серого неба все казалось простым, легким, роскошным. Сладкими были даже дождинки на горящем лице. Невиданное чувство легкости и пьяной веселости зашатало ее. Простили ее, простили!