Галина Щекина - графоманка

Борцы? Были и такие, что шли против системы в целом. Но это были единицы. Их, как правило, ломали. А для меня это не годилось. Я должен был дело делать. Стоять у амбразуры мне было просто некогда…”

Здесь Ларичева запнулась. Она вынуждена была, потому что натуральным образом плакала. Забугина тут же протянула рюмочку, предварительно вытерев Ларичевой нос своим платком.

— Чего ж ты ревешь?

— Он бесподобный.

— А ты-то при чем? История и без тебя свершится. Почему ты всегда суешься, куда не надо?

— Нездешний говорит…

— Так пусть Нездешний его любит по гроб жизни и летопись пишет. А твое тихое дело — отчеты составлять. И составляй. Это шанс заплатить за костюм из АСУПа, отдать долги…

— Купить парня для дочкиной Синди…

— Вот-вот. А ты что делаешь? Ну, смотри, ты вкалываешь день и ночь. А кто это оценит? Ты взваливаешь на себя черт-те что. Надрываешься. Ревешь. Меня, вот, это больше беспокоит. Ты становишься какой-то истеричной. Нет бы пришла в себя, накрасилась, прибралась, сходила с детками в театр… Ты ходишь с детками в театр?

В ответ раздалось сморкание.

— Не, не хожу. Когда же мне ходить?

Забугина тяжело вздохнула и встала.

— Понятно. Материнский долг, стало быть, не выполняешь. Как и женский. Кажется, ты ничего не поняла насчет Губернаторова.

— Да что мне Губернаторов? Он меня задавил своим интеллектом. Ошо Раджниш, медитативная йога, нью-эйджевская музыка… Боюсь я этого всего. Меня трясет даже.

— А ты терпи, авось и поумнеешь. Он зато целует хорошо.

— Да что я, марионетка? Ртом целует, а глазами за темными стеклами смотрит, какое выражение лица. Боюсь.

— Тебя не исправить. Ты всю жизнь будешь мотаться и убиваться из-за тех, кто тебя видеть не хочет, а тех, кто к тебе доброжелателен, не воспринимаешь. Хорошая девочка! — в голосе Забугиной послышалась такая едкая ирония, что паленым запахло. — Итак, надежд привести тебя в благородную норму все меньше. Ну, давайте, юные пименовцы.

— Забуга, а Забуга.

— Что, моя пещерная дочь?

— А вот, если меня Нездешний поцелует… То что будет?

Забугина долго и раскатисто смеялась.

— Что ж ты ржешь?

— А то. Опасно для жизни.

— Почему?

— Потому что ты полезешь за ним в прорубь. Он же у нас ивановец.

Ларичева только вздохнула. Проводив Забугину, села и впала в транс. Ну что делать? Жалко зажившего второю жизнью Латыпова. Жалко несчастных, которые покупаются на горстку любовной милостыни и всю жизнь за это платят. Но еще жальче сверхчеловека, который отдавал все и растратил только половину. Батогов летал по стране, вводил в строй объекты, напичканные техпрогрессом, забывал, в какой день он родился, и зам подходил к нему в пустом корпусе, напоминал, что, вот, дескать, вам исполнилось сорок лет… Партийные сатрапы его швыряли и руки выкручивали, поили водкой и срывали пятилетний план, а он в последний миг выворачивался от смертного топора и начинал сначала. Зачем, Господи, зачем?

И это не где-то там, сто веков назад, а вот уже в перестроечном “Огоньке” эта страшная история и напечатана… Как его приучали приползать на брюхе к первому секретарю, а он не хотел. Как со всего союза перевербовывал назло партии себе команду. У него умерла от рака любимица-жена, и он стал проситься оттуда, а ему говорили — не подрывай доверие партии, не дезертируй. Лежа на диване, Батогов брал в уме интегралы, а в степи на сломанной машине так пел арию, что сердце останавливалось. Нездешний сам слышал. В зарубежье он говорил на двух языках — английском и французском, а когда защищал диссер, оппоненты два раза переносили срок, так как хуже владели темой и не могли придумать замечаний. Слишком узкая тема! Так и не дали защититься. Научному миру он не подошел — что за мир это был? Но конкретное дело всегда узко, в него не пролезет слишком “широкий” дилетант. “Люблю поговорить с дилетантом за рюмочкой, люблю скоротать дорогу. Но дело с ним делать нельзя”. У кого какие мерки, а вот у Батогова мерка Делом. Что это за Молох такой, Дело, сколько им съедено таких, как Батогов… Но Ларичева и есть тот самый дилетант! С которым рюмку коротать, не Дело делать… Ларичева встала, ушла от компьютера, налила в белье воды и оставила кран. Потом включила пластинку и надела на себя мужнины стереонаушники, чтоб сынок не просыпался. И поднялся с пластинки праздничный вал увертюры “Риенци” и взметнул он Ларичеву в такие высоты, откуда все земное кажется звездной пылью. А на той стороне “Тангейзер”, торжество духа над мразью жизни… Сквозь боль потерь — вперед, вперед, сквозь град камней и злобный вой, ну, вот, и выпал твой черед, приговоренный Агасфер, иди с горящей головой, простись с опавшею листвой, не убоясь небесных сфер…