Скарлетт Томас - Корпорация «Попс»

— Ну что ж… — говорит дедушка.

И я думаю, это «ну что ж» означает, что мне придется ознакомиться с содержимым ящика прямо сейчас, причем оба они будут на меня смотреть. Вместо этого старики слегка озабоченно переглядываются и выходят из гостиной.

О боже. Я сижу и таращусь на ящик, сама не зная, что делать. Понятия не имела, что мама оставила для меня какие-то вещи. Почему мне раньше никто не сказал? Когда я еще жила с папой, я бы все отдала, чтобы прикоснуться хотя бы к локону ее волос. Если бы я нашла хоть что-то — одну сережку, тонкий браслетик, крохотный оторванный уголок старого списка покупок, — я бы хранила это бережнее, чем что угодно во всей своей жизни, бережнее даже, чем кулон. Но никогда ничего не находилось. Как будто моя мама была привычкой, которую папа бросил, каждый мельчайший след ее существования был уничтожен — и недели не прошло после ее смерти. Когда я вернулась в квартиру (я тогда гостила в старом доме бабушки и дедушки, в городе), все, связанное с мамой, исчезло. Все. Не осталось ни лифчиков, ни книжек, ни изжеванных старых шариковых ручек, ни серого хлеба из непросеянной муки, ни открыток с балеринами, ни жестянок с мятными конфетками, ни горшков с растениями, ни кассетника, ни пленок, ни записных книжек, ни яблочных огрызков, ни помады, ни скрипки, ничего. И он думал, я не замечу.

А теперь — вот это. Целый ящик вещей, которые она трогала; книги, которые она взаправду читала. Дневники? Представьте себе. Широко распахнув глаза, я приближаюсь к ящику. Крышка снята. Черт меня побери! Здесь не только книги. Здесь есть плюшевый мишка, старый и потрепанный, его голова торчит из стопки романов. Кассета, на которую, как я позже выясню, записана с радио серия скрипичных концертов. Остаток деньрожденного утра я провожу, медленно и осторожно перенося свое сокровище наверх — маленькими удобными кучками. Потом перетаскиваю пустой ящик и вновь наполняю его стопками книг. Мишка теперь сидит на моей подушке. Я слушаю кассету на своем новом стерео. Ни одну из книжек я еще не открывала.

Я вообще ничего не знаю про свою маму. Когда она умерла, спросить было не у кого. Все были ужасно подавлены — куда уж там я со своими вопросами! — поэтому я просто приучилась молчать. Может, все думали, что я слишком маленькая и не пойму. Вот отчего я удивляюсь, когда сегодня старики вдруг предлагают рассказать мне все, что я захочу о ней узнать.

— Правда, Алиса, — нежно говорит бабушка за ланчем. — Все, что угодно.

— Она любила математику? — Только это мне и приходит в голову.

Они оба смеются.

— Ох, нет, — отвечает бабушка. — Даже через свою музыку не полюбила. Ни на вот столечко ею не интересовалась.

Вид у дедушки слегка опечаленный, так что я больше ничего не спрашиваю. После ланча он садится за вычисления по «Манускрипту Войнича», а бабушка надевает шелковый шарф и отправляется к бабушке Трейси, чтобы приготовить «чай» для моей деньрожденской вечеринки.

Весь день я валяюсь на кровати, листая романы и книжки про музыку. Даже не уверена, что хочу теперь вечеринку, но здание ратуши забронировано, приглашения разосланы, «чай», поди, уже готов и едет к ратуше — фарфоровые тарелки в цветочек, обтянутые прозрачной пленкой, и кувшины с оранжадом. При одной мысли об этом у меня сводит живот. Я умоляла и умоляла о такой вечеринке, потому что у всех моих друзей они бывают, но из тех, кого я пригласила, мне вообще-то никто не нравится. Придет ли хоть кто-нибудь из школьных? Мне вернули семнадцать пригласительных открыток — все с узорчиками из божьих коровок, они мне очень понравились, когда я выбирала открытки в «Вулворте», хотя, по размышлении, слегка отдавали ребячеством, — а ведь разослала я всего двадцать пять. Плюс это было до того, как мы разбежались на каникулы, так что, может, все просто забыли. Старики не согласились на профессиональную дискотеку, только на ратушу, поэтому за музыку будет отвечать дедушка — крутить пленки (в основном одолженные у Рэйчел) на моем кассетном плеере. Не обернется ли это катастрофой? Мальчики тоже придут. А это не обернется? Сколько разных катастроф может случиться на одной вечеринке? Хоть бы это чья-нибудь вечеринка была, не моя.

В конце концов на мне мое синее платье и красные теннисные туфли. Не уверена, что они сочетаются, но мне как-то все равно. Я расчесываю волосы и аккуратно заплетаю их в две косички, как делала всегда лет эдак с шести. Потом протираю лицо фланелькой и иду вниз. Дедушка все корпит над «Манускриптом Войнича».