— Ты хочешь сказать, что слепнешь? — спросила тогда Ева. Она сидела на краю кровати и натягивала колготки. А сам он стоял у окна и застегивал рубашку. Она отвела глаза, когда он взглянул на нее. Впервые? Нет. Ее глаза уже давно избегают его взгляда.
— Да нет. Но если я проживу достаточно долго, у меня появится катаракта. Она у всех появляется. И у тебя будет.
Она не ответила, только поднялась и стала подтягивать колготки, неуклюже топчась, потом повернулась к нему спиной и взялась за дверцу шкафа. А он все стоял, дурак дураком. Ну зачем было брать такой поучительный тон? Ведь она уже много лет не одаривает его своим восхищением. Андерс опять отвернулся к окну, поднял жалюзи и распахнул глаза навстречу свету, к которому несколько минут назад стоял спиной. И ощутил в них слезы.
Он и теперь чувствует слезы в глазах, но сразу же смаргивает. Постепенная аккомодация глаза завершена, теперь можно смотреть в окно и позволить тому, что там видишь, захватить тебя целиком. Сверкающее море. Синее небо. А далеко-далеко — берег, отливающий глубочайшим фиолетовым цветом. Гренландия. Он, вздохнув, гладит себя по животу. Наконец-то. Восемь дней подряд «Один» качался на свинцово-серых волнах, прижатый к ним таким же свинцовым небом, восемь дней сам Андерс боролся с ощущением, что вот-вот растворится и превратится в серое ничто. Еще вчера он пролежал на койке, тяжко и неподвижно, всю первую половину дня, не в силах подняться и взяться за то, что хоть отдаленно напоминало бы работу, не в силах убедить себя, что все пройдет, что вся эта серость отступит и… Но вот и все. Сегодня девятый день, и небо уже синее. Они в Северо-Западном проходе. Теперь начинается настоящее путешествие.
Теперь он торопится, теперь он уже не может ждать. Поэтому отфыркивается под ледяным душем, натягивает свитер, толком не вытерев спину, и приглаживает ладонью мокрые волосы, уже открывая дверь и выходя в коридор. Там все, как обычно, в идеальном порядке, у двери каждой каюты стоят ботинки на толстой подошве и сапоги, аккуратно, в рядок на обувных полочках, и там же симметричные кипы затрепанных комиксов. Людей не видно. Никого в поле зрения. Никто его не видит. Поэтому Андерс идет, вытянув вперед руку, скользя кончиками пальцев по стенке. На всякий случай.
— Надо только помнить одну вещь, — говорил в тот день Фольке в больнице. — Когда ты на судне, одну руку всегда держи свободной. Всегда. Что бы ты ни делал. И поднимай ее при малейшей угрозе безопасности. Сколько у меня уже было сломанных рук и ног только потому, что человек не успел за что-нибудь ухватиться во время качки!
Андерс тогда не сдержал улыбки. Фольке заметил и усмехнулся в усы:
— Да, черт… Это-то как раз на суше случилось.
Фольке положили в одно из его же отделений, и вот теперь он лежал там со сломанной ногой на вытяжке, чуть затуманенный от щедро выписанной ему дозы обезболивающих. Медсестры и другие врачи забегали к нему в палату и выбегали, давясь от смеха и в то же время полные сочувствия. Ортопед загремел в ортопедию! Бедолага Фольке! Этим летом он не сможет поехать на полюс!
Он позвонил Андерсу меньше чем через час после госпитализации. И Андерс взял трубку после первого же гудка. Это стало привычкой, все последние недели он хватал трубку, едва услышав звонок. Но это была не она. Всякий раз это оказывалась не она.
— Чем занимаешься? — рявкнул Фольке.
Разогреваю концентратный суп из банки. Пялюсь в окно. Подумываю, не лечь ли в ванну со включенным тостером. Вот чем он занимался.
— А что?
— Не хочешь смотаться в Северный Ледовитый океан?
— Нет.
— А что так?
— А зачем мне туда хотеть?
— Затем, что я же рассказывал тебе, как это классно — отправиться во льды.
— Ага. А сам чего же?
— Небольшая дорожная авария. Если можно так выразиться.
— Что — травма?
— Можно и так сказать. Правая бедренная кость и локоть. Ну и с коленом некоторые осложнения.
— Что случилось?
— Рыбалка за городом. Поскользнулся на скале, когда уже вылезал на берег. Да это бы плевать, самое паршивое — что мне отправляться на «Одине» в следующий понедельник…
И только в машине, по пути в Хельсингборг, до него дошло, что Фольке наверняка в курсе. Иначе почему он сразу позвонил именно Андерсу? Наверняка ведь полно народу, куда более пригодного на роль судового врача научной экспедиции. Скажем, ортопеды и хирурги из клиники самого Фольке. Тогда почему же он выбрал какого-то занюханного районного врачишку, если не знал, что этого занюханного районного врачишку только что бросила жена и что очень высока вероятность, что этот самый врачишка сядет дома и будет все лето пережевывать свое горе? Люди, счастливые в семейной жизни, естественно, не захотят отправиться в полярную экспедицию, получив приглашение за три дня до отплытия. Стало быть, Фольке в курсе. А раз он в курсе, то в курсе и многие другие. Были признаки, указывающие на это, признаки, которые ему следовало заметить и понять, но которых он не уловил. Разве старшая медсестра на приеме не спрашивала на той неделе, склонив голову набок и с сиропом в голосе, как он себя вообще-то чувствует? Он уставился на нее со смешанным чувством отвращения и растерянности, но ничего на самом деле не поняв. И разве старик, владелец цементного завода, доедаемый раком, не хлопнул Андерса по спине всего несколько дней тому назад и с напускной бодростью не заявил, что человек никогда не должен сдаваться? «Да гляньте хоть на меня. Восемьдесят пять лет, уже наполовину помер, а не сдаюсь! И вы тоже держитесь, Андерс!»
Читать дальше