Иэн Макьюэн - Солнечная

А вот и его напиток с вываливающимися через край кубиками льда – пример расточительного использования энергии в наглядной, прозрачной форме – и целый поднос орешков под слоем соли. Это было не в стиле доктора Паркса – выговаривать своим пациентам за их образ жизни. К тому же он симпатизировал проекту Биэрда и, свято веря в изменение климата, прикупил недвижимость в Ньюфаундленде, где, по его глубокому убеждению, через десять лет начнут разводить виноградники. Когда среднелетняя температура в Техасе установится на отметке пятьдесят градусов, можно паковать чемоданы и двигаться на север. Уже сотни, если не тысячи американцев, говорил он Биэрду, покупают землю в Канаде.

Когда Биэрд перекладывал кубики льда из нового стакана виски в уже опустошенный, оставив только один, на глаза ему попалось пятно на тыльной стороне руки, и он уставился на него так, словно оно должно было исчезнуть под его враждебным взглядом. Три года назад там впервые появилась какая-то отметина, и он долго собирался ее продиагностировать. Это оказался доброкачественный рак кожи, который легко свели с помощью жидкого азота. Через девять месяцев пятнышко снова появилось на прежнем месте, но выглядело оно уже несколько иначе, и он подумал, что на этот раз так просто не отделается. Он пустил дело на самотек, а между тем пятно разрослось и потемнело, превратившись в синевато-багровую кляксу с черными краями. Обычно он вспоминал про пятно в состоянии уныния. Тогда им овладевали малодушие и иррациональный страх – чувства, прежде ему неведомые. Где-то в офисе доктора Паркса лежит медицинская карта, а в ней хранится вся правда в виде отчета о биопсии. Его можно взять завтра, а можно сделать это на обратном пути. Больше всего Биэрда устроил бы такой вариант: пройти завтра общий осмотр, и чтобы ему при этом ничего не сообщили, ну разве что результаты анализа благоприятные. В Америке это можно устроить.

Он обещал позвонить Дарлине в Лордсбург, но сейчас особого желания не испытывал. На помосте в углу бара двое парней устраивались на стульях перед микрофоном. Один из них принялся настраивать электрогитару, чье резкое звучание с диссонирующими переходами воскресило стародавнее воспоминание. Да, эту женатую пару, будущих теологов, с которыми они тогда делили приходской дом, звали Гибсоны, Чарли и Аманда; религиозные и интеллектуальные, что было тогда не модно, они учились в Льюисе. Их бог, то ли из мистической любви, то ли совершая акт возмездия, послал им двойняшек, поражавших всех не только своим великанским ростом – в том далеком сорок седьмом году Биэрд вручил бы им соответствующий приз, – но и особенной природой: близнецы никогда не спали, а их идентичные пронзительные вопли, питавшиеся друг от друга, хотя чаще они включались синхронно, практически не смолкали; эти близнецы вместе распространяли по дому миазмы столь же устойчивые, как запахи карри от готовившегося на плите виндалу с креветками, и не менее промозглые, чем болотные испарения, как будто близнецов по религиозным соображениям держали на диете из гуано и мидий.

Юный Биэрд, работавший в спальне над первыми расчетами, которые его приведут к труду, чтобы не сказать халяве, всей его жизни, затыкал уши промокашкой и даже зимой держал окна открытыми. Приходя в кухню, чтобы сделать себе кофе, он заставал там супругов в той или иной стадии усугубления их персонального ада, взвинченных от недосыпа и взаимного отвращения, с черными кругами под глазами, как-то пытающихся поделить легший на их плечи непомерный груз, в том числе с помощью молитв и медитации. Изгнанию злых духов в просторных коридорах и жилых комнатах в георгианском доме мешали десятки металлических и пластиковых агрегатов для современного ухода за детьми. Ни Гибсоны-старшие, ни Гибсоны-младенцы не выражали радости по поводу собственного или их общего существования. Да и с чего бы? Биэрд поклялся себе, что никогда не будет отцом.

А что же Мейзи? Она передумала писать докторскую об Афре Бен, она отказалась от места в университетской библиотеке и предпочла получать выплаты по программе социальной защиты. В другом столетии ее бы назвали праздной женщиной, но, по меркам двадцатого века, она была «активной». Читала литературу по социальной теории, посещала собрания группы под началом каких-то женщин из Калифорнии и сама организовала «семинар», по тем временам вещь необычную, и, хотя в традиционном понимании ее карьера закончилась, она росла в собственных глазах и вскоре бросила вызов вопиющим проявлениям мужского шовинизма и всей системе сексизма, в которой ее муж играл свою роль, ибо система эта была продолжением общественных институтов, поддерживавших его как мужчину, хотя он это и не признавал, отделываясь светской болтовней.