Александр Иванченко - Автопортрет с догом

Итак, все совпало: ночь, набегание туч, блеск тончайших перчаток плюс четыре механизированных предмета. И теперь уже обязательный, хотя все еще не предусмотренный труп, предусмотренность которого теперь хорошо скрывалась успехом (преступление протекало успешно).

Но что-то отвергало и эту возможность. Несценичность предусмотренного трупа хотя и маскировалось успехом преступления, все же была слишком очевидна и просматривалась даже невооруженным глазом. Но главное, как он только теперь обнаружил, в обеих этих версиях действовал преступник с поднятым воротником. Сознание просто отказывалось вообразить себе противоположное, и стоило только преступнику сделать шаг, как его воротник поднимался сам собою. Это было условием движения взломщика, условием совершения преступления и даже условием самого существования преступника. Кроме того, одиночество воображаемого преступника диктовалось не столько необходимостью упрощения логических и иррациональных операций, сколько самой этикой преступления, ибо даже д в у х взломщиков (с поднятыми воротниками), не говоря уже о нескольких, нельзя было бы представить у ограбленного и распахнутого сейфа.

Стало быть, обе эти версии отпадали. Оставалась возможность г о с у д а р с т в е н н о г о преступления, и человек с жаром принялся исследовать эту возможность.

Как таковое, оно хорошо сочеталось со спокойной уверенностью этих людей, с тем, что все они были в черном, и с тем, что у них были отложены воротники. Не всякий преступник может позволить себе так броско одеваться, застегиваться наглухо да еще откладывать воротник. Главное же, в уверенности государственных преступников всегда есть вызов, надрыв и несвобода, уверенность же г о с у д а р с т в е н н ы х неоспорима и всегда сопровождается ощущением неограниченной свободы. Опять же к коллективному образу этих людей (не забудем, они были в перчатках) слишком не шли этот взломанный сейф, отмычки, поднятые воротники, мерцание зажигалок, непредусмотренный труп и т. п., а напротив, хорошо подходили связки зачехленных ключей, опечатываемый сейф, сама печать, тщательно сберегаемая в замшевом мешочке, предлагаемые другим наручники, яркий (но не солнечный) свет и, разумеется, наглухо застегнутые отложенные воротники. И еще: всегда необходимая и как бы узаконенная кем-то смерть — весь путь этих людей был усеян п р е д у с м о т р е н н ы м и трупами. Все дело было в коллективности данного преступления, которой человек сначала не учел, а она-то и выдавала государственность и легальность. Ну, и опять эти отложенные воротники. Вот они-то и обеспечивали этим людям статус законности.

Но обо всем этом человек подумал потом, когда встретил этих людей лицом к лицу. До тех пор вся эта материя протекала за порогом его сознания, почему и была так ослепительно правдива. Вот необходимостью ее перевода в сознание и было вызвано его длительное путешествие навстречу этим людям — через весь состав. Ибо он хотел проверить справедливость своих умозаключений, стало быть, стремился к этому вполне сознательно, хотя и бессознательно. В сознании же его было лишь беспокойство, ибо оно не могло ухватить разумности его движения навстречу опасности, и в этом движении для него было так же мало видимого смысла, как в стремлении мотылька на пламя. Тем более что этим мотыльком был он сам. На самом же деле он просто стремился освободить подсознание (последнее уже готовилось принять в себя кое-что посущественней, к тому же оно все еще занималось пропажей) и обрушить на себя сознание своего подсознания.

Он шел по нескончаемым вагонам, улавливая ритм пространства и дверей (в каждом вагоне их было по шесть — сквозных, отвлечемся пока от боковых, то есть побочных, ненужных). Он то и дело сбивался с ритма, спотыкался, путал руки и забывал закрывать за собой дверь (и это, он знал, могло быть поставлено ему в вину) — и это еще вносило в его сознание сумятицу и беспокойство. Но стоило ему переменить руки: левая вперед, устремленная в будущее, навстречу неизвестности, правая назад, обрывающая прошлое (ноги теперь синхронизировали движение соответствующих им конечностей), как он уловил ритм — сначала дверей, затем пространства вагона, затем движения поезда (дублирующего толчки его собственного сердца), затем ритм установившегося дыхания (что тут же вызвало образ мерно раскачивающегося маятника, ритмично набегающих на берег волн, мерцания звезд, клокотания раскаленной плазмы, перешедшего в видимый образ ритма Вселенной).