Ален Роб-Грийе - Резинки

Тем не менее, если все это отбросить в сторону, остается только одно объяснение: убийство; и так как никакого убийцы нет на примете, следует принять теорию Валласа: призрачная «шайка» с таинственными целями и неуловимыми заговорщиками… Комиссар Лоран смеется про себя, последняя выдумка министра кажется такой нелепой. Это дело и так уже запутано, можно обойтись без подобного идиотизма.

И потом, и в самом деле глупо забивать себе голову загадкой, от которой его так вовремя освободили. К тому же пора идти обедать.

Но маленький краснолицый человечек не решается выйти из кабинета. Он думал, что в первой половине дня будут какие-то известия от Валласа, однако тот не зашел во второй раз и не позвонил. Уж не убили ли гангстеры и специального агента? Исчез навсегда, поглощенный во тьме?

В сущности, ничего не известно ни об этом Валласе, ни о том, в чем собственно заключается его миссия. Зачем, например, ему понадобилось заходить к Лорану, прежде чем начать свою работу? У комиссара нет ничего, кроме свидетельств доктора и старой служанки; посланник из столицы сам мог их допросить. И ему не надо было спрашивать никакого особого разрешения, чтобы проникнуть в дом покойного — открытый отныне всем ветрам, под присмотром полубезумной сторожихи.

В этом отношении можно сказать, что поведение министра по крайней мере легкомысленно: если речь идет о преступлении, то… Но не является ли эта небрежность лучшим доказательством того, что речь идет о самоубийстве и что им там об этом прекрасно известно? Все же есть риск, что потом у них будут неприятности с наследниками.

И что же тогда тут делает Валлас? Неверно передали распоряжения Руа-Дозе, и знаменитый Фабиус начал собственное расследование? Или же специальному агенту тоже известно, что Дюпон покончил с собой? Ему, может, просто поручили забрать важные бумаги в особняке на улице Землемеров, и его посещение комиссариата было лишь визитом вежливости. Если это вежливо — прийти посмеяться над высокопоставленным чиновником, рассказывая ему всякие байки…

Но нет! Прекрасно видно, что Валлас искренен: он твердо верит в то, что рассказывает; что же касается его неожиданного визита, то, может, это еще одно свидетельство тому, что в столице Лорану не доверяют?

Главный комиссар весь в своих мыслях, когда их течение прерывает приход какого-то странного человека.

Несмотря на то что дежурный ни о ком не докладывал, несмотря на то что в дверь даже не постучали, Лоран видит, как она открывается, и в нее просовывается какая-то голова, окидывая кабинет тревожным взглядом.

— Что такое? — спрашивает комиссар, готовясь выпроводить невежу.

Но тот поворачивает к нему свою вытянутую физиономию и прикладывает палец к губам, требуя тишины, сопровождая свои действия клоунской мимикой — разом и повелительной, и умоляющей. В то же время он завершает свое вхождение, затем с тысячей предосторожностей закрывает за собой дверь.

— Так что вам в конце концов угодно, мсье? — спрашивает комиссар.

Он уже не знает, сердиться ему, смеяться или беспокоиться. Но, кажется, его слишком громкий голос сильно напугал посетителя. В самом деле, тот, стараясь, напротив, производить как можно меньше шума, простирает к нему руку с патетическим призывом к спокойствию, продолжая на цыпочках приближаться к письменному столу. Лоран, поднявшись, инстинктивно отступает к стене.

— Ничего не бойтесь, — шепчет незнакомец, — а главное, никого не зовите! Вы меня погубите.

Это человек зрелых лет, высокий и худой, весь в черном. Сдержанный тон и буржуазная чопорность костюма немного успокаивают комиссара.

— С кем имею честь, мсье?

— Марша, Адольф Марша, негоциант. Прошу прощения за это вторжение, господин комиссар, но у меня для вас очень важное сообщение, и предпочитая, чтобы все это осталось в тайне, я подумал, что исключительность обстоятельств позволяла мне…

Лоран прерывает его жестом, который означает «В таком случае, конечно же!», но сам он недоволен: он уже замечал, что смена дежурных по этажу не очень хорошо организована; надо будет навести порядок.

— Присаживайтесь, мсье, — говорит он.

И, принимая свою обычную позу, кладет руки на стол, посреди бумаг.

Посетитель садится в кресло, на которое ему указывают, но сочтя, что оно стоит слишком далеко, остается на самом краешке и наклоняется, насколько можно, вперед, так чтобы его было слышно, если он будет говорить не повышая голоса:

— Я по поводу смерти этого бедного Дюпона…