Уильям Гэсс - Картезианская соната

Проклятие Кассандры было не в ясновидении как таковом, а в том, что ей не верили. А если допустить, что Кассандра не только умела видеть, но и сама себе не верила? Так было бы куда интереснее.

Интересно, понимаете ли вы, зачем мне понадобилось, чтобы все эпитеты начинались на одну букву? На днях я нацарапал двенадцать букв «б» на полях забракованного черновика: бббббббббббб… И они несомненно повлияли на мое сознание. Я дописывал про «сошествие ангела» и все такое, когда уголком глаза заметил этот ряд «б». И тут почувствовал, какая сила в нем таится. Но господи боже, почему? Что может быть абсурднее? Неужели и Бог творил таким манером?

Вот посмотрите снова: бббббббббббб… Слышите биение? Разве это не шум ангельских крыл? Не ведьмовский туман? Это — миг обретения Эллой Бенд ее дара. Она прозревает.

Ангел нисходит, говоря: «Вот, пожалуйста, прими это и прости». Она прозревает.

В детстве ничто ей этого не предвещало. Она была низкорослая и пухленькая. Она носила красное платье, которое застегивалось до самого горла и натирало шею; высокие ботинки, надежные, как мамина любовь, по выражению торговца; толстые чулки с тугими резинками; шароварчики, которые резали кожу; натуго заплетенные косички со светлыми пышными бантами и шерстяные перчатки, которые кусались, когда потели руки. У торговца был чемодан, который очень здорово раскладывался. Даже Элла-старшая с нетерпением ждала, когда он развернется еще раз. Торговец откидывал крышку, раскладывал ее, и внутри оказывался полированный черный поддон для образцов товара с блестящими хромированными зажимами, и туфли выскакивали, «как чертик из коробочки», сказала как-то Элла-младшая, и все рассмеялись. Элла-старшая погладила дочь по белесой головке и решила купить ей пару ботинок. И чемодан раскрылся, выбросив ножки-опоры, а потом раскрывался секрет за секретом, пока не явились на свет белый всякие туфли и ботинки: желтые и даже красные, очень вульгарные и просто чудесные; глядя на них, Элла-старшая чувствовала себя индейцем — алчным и примитивным. Торговец без умолку болтал и улыбался. У него были красивые руки и гладкие черные волосы.

— Ну-ка, попробуйте примерить вот эти, — предложил он. Потянул за цепочку, уходящую в недра чемодана, и вытащил рожок для обуви. — Черный цвет очень практичен.

Элла вздрогнула, когда он поднял ее ногу. Ботинки были прохладные, но ничем не напоминали материнской любви.

— Им сносу не будет.

Томас постучал по чемодану.

— На вид-то он хорош, — сказала Элла-старшая.

— Все так говорят, — подхватил торговец. — Люди всегда хотят знать, какова вещь в работе. Просто мечтают.

Торговец провел большим пальцем по подъему.

— Стань на ногу! Попробуй, хорошо ли сидит.

Элла неловко выпрямилась, поджимая пальцы ног, и покачалась с пятки на носок, как ее просили, а Томас тем временем ощупывал шарниры ножек чудо-чемодана. Мать быстро наклонилась и прижала двумя пальцами лодыжку Эллы.

— Здесь не болтается?

— Ну что вы, мэм, здесь и должно быть посвободнее.

— Но и болтаться не должно. Вещь должна держаться прочно. — Мамаша выпрямилась. — Ну-ка, примерьте Элле второй.

— Мы любим продавать обувь там, где ее будут носить. Потому и ходим по домам. — Продавец вытащил второй ботинок. — Вы только посмотрите, какая работа!

Он засунул кулак внутрь, распрямляя верх, потом согнул носок, и сердце Эллы дрогнуло — ей захотелось, чтобы этот ботинок принадлежал ей.

— Вы пощупайте — кожа мягкая, гладенькая!

Торговец протянул ботинок Элле-старшей, она взвесила его на ладони, искоса разглядывая каблук.

— Похоже, прочная вещь.

Торговец окинул Эллу-младшую оценивающим взглядом. У нее слабые лодыжки и плоскостопие, это она унаследовала от мистера Бенда. Но именно Элла-младшая — самая крепкая в этом доме.

Торговец улыбнулся Элле, а та моргнула и потерла нос.

— Шнуровать нужно доверху, — сказал торговец, и Элле показалось, что он, коленопреклоненный, похож на рыцаря, приносящего обет, и ей захотелось узнать, как же все-таки эта обувь натягивается? Она хотела попросить, чтобы торговец расшнуровал ботинок и показал ей, и уже приоткрыла рот, но ничего не спросила, потому что в голову пришла новая мысль: а что думает торговец об Элле-младшей, видел ли он прежде альбиносок (наверное, видел) и что бы он подумал, если бы узнал, отчего Элла-старшая нарушила собственное правило не пускать в дом коммивояжеров.

Торговца зовут Филипп Гэлвин. У него под шляпой пусто, как говорили в те времена, и он ненавидит альбиносов: от них его передергивает. Он ненавидит их розовые кроличьи глаза. Его дядя однажды видел альбиноску, обгоревшую на солнце, — сплошные волдыри, и все жилки на коже проступают. Ее тошнило, просто выворачивало, и мерзкие белые волосы падали на лицо, а цветные очки валялись на траве. Это рассказывал дядя, Вилли Фогал, которому сейчас девяносто, а когда-то, если верить его словам, он видел, как Пистер Всем-Привет прострелил сапог нехорошего парня Бэдмена. «Пиф-паф, ой-ой-ой», как поется в песенке. Вилли вечно уверяет, что видел и то, и это. Кто знает? Сейчас он впал в детство и твердит о том, что ненавидит смерть, — чувство слишком запоздалое, а потому вряд ли искреннее. Бедный старик, с головой у него не все в порядке. Загляните как-нибудь к нему на ферму, он расскажет, что видит: серые туманы, испарения, темные дыры… Смотрит прямо перед собой и видит. Сердобольные женщины ухаживают за ним, содержат в чистоте. Не все ли равно, куда смотреть, говорит он, — вокруг все одно и то же, только раскройте глаза и поглядите… Совсем не то, что в былые воинственные времена…