Гас Ван Сент - В Розовом

Ну что, похоже, придется разгребаться самим. Страшновато, мы ж не понимаем, что делаем.

Кстати, ты должен увидеть наши комические номера, это что-то с чем-то! Думаю, как-нибудь встретимся.

Мира, любви и всякой прочей радости!

Джек.

Я лежу на маленькой кровати, на синтетической подушке. В окно видно, что я на четвертом этаже в большом городе. Мы не можем отсюда уйти. Нельзя. Обслуживающему персоналу и психологам можно. Они приходят и уходят. А мы остаемся. Это часть терапии. По коридору идет один из нас — Лонни. Он на секунду останавливается у моей открытой двери. Дверь закрывается только тогда, когда вечером выключают свет. Лонни говорит: «Привет»? — и поправляет очки в дешевой черной оправе. Оправа сломана и сидит криво. У Лонни какой-то странный полузадушенный голос, как у Микки Рурка. Он распутывает каждую фразу будто узелок, долго переваривает смысл и звучание каждого слова, не произносит звуки, а протаскивает их через горло. «Да, я, видел, тебя, внизу… и, хотел, поговорить, с тобой, об, этом, месте, узнать, что, ты, думаешь… э… ну, в общем, так: как-нибудь, надо, поговорить, и, может, подружиться…»

Заводить тут дружбу не входило в мои планы.

У нас всего четверо белых, и мы двое из них. Остальные — негры или латиноамериканцы, что очень хорошо, хотя и непривычно. Черные лучше белых. Дружнее. Мои два соседа по палате — черные. Мне тоже кажется, что я черный. Но это не так. Я не черный. И, наверное, никогда им не буду.

Мы собрались здесь, чтобы поговорить — в основном о себе или друг о друге, потому что больше говорить не о чем. Недавно тут появился один, хотел развести дискуссию о звукозаписывающем бизнесе. И так увлекся, что и не понял, что я этим тоже занимаюсь. Он был каким-то продюсером или как там у них это называется и все распространялся про новые группы и пластинки. Не успел моргнуть, как оказался за дверью наружу, которая нас пугает и манит. Там его ждали большие сделки, наверное. Вот что бывает, когда говоришь не о себе или других, а о всяких пластинках. Если думать только о внешнем мире, оказывается, что здесь делать нечего, и ты просто встаешь и уходишь.

Получается что-то вроде слета, на который мы съехались, чтобы узнать, кто мы такие {узнать о своих сверхъестественных — или обычных — способностях). Мы все разные и в то же время одинаковые. Мысль о том, что можно выйти через парадную дверь, теплится в каждом из нас. Но некоторые не выходят, потому что боятся того, что там, снаружи. Другие хотят выйти, но не могут, потому что им нужно выбирать: или этот особняк, или тюрьма.

Я назвал реабилитационку особняком. Да, в каком-то смысле это старый особняк, но перестроенный: цементные полы, серый забор, красные двери на выходе, лифты. От прежнего здания почти ничего не осталось. Возможно, здесь водятся привидения. Особняк построили восемьдесят лет назад, когда город Орландо был гораздо моложе. Его хозяева, наверное, вели активную светскую жизнь. Готов поспорить, в конце двадцатых тут распивали самогонный джин.

Не успел я войти, как какой-то высокий парень, который назвался Тексом или Трэксом, подсел ко мне и попытался объяснить, в чем проблема здешних пациентов. Они называют себя «взаимозависимыми». Он даже рассказал местный анекдот: «Когда человек, страдающий взаимозависимостью, умирает, перед глазами у него проносится вся жизнь… кого-то другого». Это меня обеспокоило, особенно когда я заметил, что мои проблемы интересуют его больше, чем свои.

Если что-то идет совсем не так, один из сорока пациентов обычно оказывается снаружи. И больше мы его не видим, не получаем вестей и даже не знаем, что произошло. Как будто его изгнали в другой мир. В ужасный мир. В мир, где все не так. Мы это тяжело переносим. Слова «Такой-то вышел из здания» становятся темой разговора на весь день.

А вчера взорвалась бомба, которая долго тикала. Все происходило на сеансе групповой терапии. (В отличие от некоторых других пациентов мне групповая терапия нравится. Лонни думает, что групповые обсуждения могут быть полезны, но очень нервничает, если оказывается в «лажовой» группе, где люди, по его мнению, ленятся работать, слишком замкнуты или, как он выражается, «на все забили и даже не пытаются себе помочь». А самая «лажовая» группа — это когда психолог, ведущий обсуждение, такой же, как и мы. Лонни переходил из группы в группу уже три раза.) Молодой негр по имени Дональд рассказывал, как его друг повалил полицейского и выстрелил тому в голову, не слушая просьб о пощаде. Обычно Лонни был в другой группе, но на этот раз оказался здесь. Он немедленно встал и обвинил психолога в том, что он манипулирует Дональдом, а тот во вред себе выдает историю, за которую может попасть за решетку. Психолог тоже встал и отчитал Лонни за то, что он вмешивается. В конце концов дело дошло до драки, потому что психолог бросил: «Так ты крутой, да? Ну давай, покажи, из какого ты теста, а мы посмотрим, посмеемся…» Лонни ударом сбил его с ног. А Дональд все это время сидел и улыбался.