Елена Черникова - Зачем?

- Убились они, миленькая, убились. Совсем. А котик пусть у меня будет, ведь он тебе не нужен, ладно?

- Как убились?! Этого не может быть! - закричала Мария, не веря ушам.

- Из окошка вылетели вдвоём, на рассвете, - терпеливо и печально продолжала бабуля.

- Ну и что? Подумаешь: из окошка! - сморозила Мария, забывшая, что там седьмой этаж старинного дома с четырёхметровыми потолками.

- Деточка, я ж не вру тебе. Горе-то какое!.. Они тебе небось родственники? Я тебя помню, ты у нас всю весну и половину лета жила.

- Послушайте, я вам не верю. Вы пожилой человек, так говорите правду! Куда делись Николай и Галина? - возмутилась Мария.

- Туда, милая, туда. Вот и участковый тоже не верил своим глазам. Здоровые такие, довольные, на лицах улыбки - и без всякого наркоза... Прыгнули...

"Не может быть, не может быть, не может быть!" - повторяла про себя Мария, как заклинание. Она сама видела, как Петрович, убегая от её неловкого движения, куснул Галину до крови. Неужели не подействовало?

- Бабуля! Я к вам можно сейчас приеду? - опять сморозила Мария.

- Бог с тобой, я спать ложусь. Вот завтра сюда хозяйка ихней комнаты вернётся, её из деревни, то есть с дачи, вызвали, тогда приходи. У тебя здесь что - вещички остались? Ты скажи, я присмотрю. А котика я взяла, ладно?

- Да на здоровье, хоть тигра, бабуля, вы не представляете - что вы мне сейчас сделали! Не представляете!!!

Бабуля поняла это по-своему. Дескать, что горе причинила. Обиделась.

- Знаешь, это не я их выкинула. Они сами. И участковый сказал: сами. Я тебе ничего не сделала! Спокойной ночи! - И с треском бросила трубку.

Мария остолбенело смотрела на свой мобильник. За один вечер он выдал ей три сообщения одно другого круче. Она утратила способность что-либо чувствовать. Если после речи вождя мировой революции она ещё что-то соображала, хотя бы из протеста, что её воспитывают; и если после сообщения, что в её родной квартире проживает синеглазая причина всех её приключений, она сумела удивиться, - то после разговора с бабулей о самодеятельной смерти Николая и особенно Галины, чего не могло быть, Мария словно окаменела.

Она забыла, что намеревалась где-нибудь помыться. Она забыла, что у неё где-то есть Иван с Васькой. Она забыла всё, кроме одного: маленькие кровяные пятнышки на ноге Галины после крысиного укуса. Галина не заболела! Бессмертие не тронуло её! Почему?

Мария похлопала по той сумке, где раньше хранился Петрович.

- Где же ты, испуганный ты мой?.. Как же мне тебя не хватает... Ты уж извини, что я тебя ударила, а ты укусил Галину...

Она лепетала, как в бреду, всякие нежности, обращая их к безвозвратно утраченному Петровичу, и надеялась, всё-таки надеялась на чудо, что кто-то придёт и всё ей объяснит. Главный вопрос изменился и теперь звучал так: действительно ли она, Мария, бессмертна навек? Или может в любой момент произойти осечка, как с Галиной? Похоже, она впервые в жизни абсолютно искренне радовалась чужой смерти. Всем сердцем радовалась.

Странно всё-таки устроен человек! Особенно женщина.

Еще минуту назад надеялась умереть, а вот сейчас вдруг жалко стало. Себя жалко. И не того жаль, что не успела понять - зачем всё это случилось, а просто себя как физический объект.

Мария присела на бордюр, поставила сумки башенкой и попробовала пристроиться поспать на них. Единственное, что ей удалось, - это закрыть глаза. И то лучше бы не делала этого! Память мигом начала артобстрел. Картины минувшей жизни вылетали, как из миномёта, и ярко разворачивались во всех деталях.

Сначала прилетел новорождённый Васька. Он был очень приятный ребёнок, спал по ночам, улыбался по утрам, - как это было прекрасно! Особенно грело ощущение мимолётности: вот-вот он вырастет. Младенцы недолго младенчествуют.

Вот он пошёл, вот побежал, вот заговорил, - и всё быстро-быстро, мелькают счастливые эпизоды и сразу же рассыпаются, как глиняные черепки, поскольку в чувствах их нет, кончилось всё сразу, как время. Ведь тогда, в смертной жизни, оно было, было, длинно-короткое время. Словом, у него был какой-то размер. А потом ушло и время, и размер.

А сейчас - когда Мария узнала о гибели своих друзей, которые не должны были умереть, а должны были, хотели, это было очевидно, остаться в жизни навсегда, - она опять ощутила то старое, длинно-короткое время и затосковала.

Так затосковала, что если бы к её положению подходило выражение смертная мука, то именно сейчас его следовало бы применить.

А память хрипит, надрывается, бросает в топку её смертной муки всё новые старые картинки: вот она с мужем катается на маленьком красно-белом кораблике по соляным полям в Адриатическом море. С воды видны зеленые стены солеварен на берегу, свисают ползучие кустарники, а из каждого окна игрушечных домиков - розы. Яркие, как солнечные вспышечки. С моря, с кораблика, так хорошо смотреть на солеварни! Она тогда всё фотографировала их на память и думала: вот вечный продукт - соль; вот вечная неубиваемая субстанция - вода; вот мой муж... Она просто забавлялась мыслями о вечности, о любви, - почему бы не позабавляться, когда точно знаешь, что всё это относительно ненадолго!