Карен Бликсен - Из Африки

Все, кому я ни рассказывала об этом, поднимали отца Бернара на смех и объясняли мне, что молодые кикуйю просто ожидали получить во французской миссии большую зарплату, работу полегче, может быть, разрешение кататься на велосипеде, потому и придумали ерунду насчет пресуществления. Эту доктрину, продолжали насмешники, мы сами не понимаем и даже не любим о ней вспоминать, а уж кикуйю она и подавно должна представляться темным лесом.

Тем не менее, скептики вряд ли правы: ведь отец Бернар хорошо знает кикуйю. Возможно, молодые кикуйю пробираются сейчас тем же путем, что когда-то наши предки, от которых нам не следует отрекаться и которым была очень дорога идея пресуществления. Им пять веков назад тоже сулили зарплаты побольше, продвижение, привилегии, иногда даже жизнь как таковую, однако они предпочли всему остальному убеждение в пресуществлении. Велосипедов им, правда, не предлагали, но отец Бернар, владелец велосипеда с мотором, ценит его меньше, чем переход в католичество девяти кикуйю.

Современный белый человек, живущий в Африке, верит в эволюцию, а не в одномоментный акт пения. Он более склонен преподать африканцам урок истории, дабы поднять их на наш уровень. Мы занялись этими народами каких-то сорок лет назад; если сравнить этот момент с моментом рождения Спасителя и позволить им нагонять нас, приравнивая три теперешних года к сотне тогдашних лет, то сейчас как раз настал срок отправлять к ним Франциска Ассизского, а еще через несколько лет — Франсуа Рабле. Они оценят того и другого лучше, чем мы ценим их сейчас. Им понравился Аристофан, когда я попыталась несколько лет назад перевести им диалог крестьянина и его сына из «Облаков». Лет через двадцать они будут готовы принять энциклопедистов, а еще через десяток лет созреют для Киплинга. Пускай мечтатели, философы и поэты обольщают их, готовя к пришествию мистера Форда.

Где окажемся тем временем мы? Быть может, мы опишем спираль и повиснем у них на хвосте, полюбив тень джунглей и упиваясь звуками лесного барабана? Возможно, они к тому времени смирятся с дешевыми автомобилями, как уже смирились с доктриной пресуществления.

Однажды на Рождество у нас произошло землетрясение — достаточно сильное, чтобы опрокинуть несколько африканских хижин; оно было похоже на вспышку гнева у слона. Мы насчитали три толчка, каждый из которых продолжался по несколько секунд; паузы между толчками тоже длились секунды. В эти промежутки люди успевали составить представление о происшествии.

Денис Финч-Хаттон, застигнутый стихией в резервации маасаи мирно спящим в своем грузовике, рассказывал мне, возвратившись, что, разбуженный толчком, подумал: «Под кузов подлез носорог».

Сама я находилась во время землетрясения в своей спальне и почему-то решила, что на крышу дома запрыгнул леопард. При втором толчке в моей голове пронеслась мысль: «Я умираю. Вот, значит что такое смерть!» Однако за короткую передышку между вторым и третьим толчком я успела сообразить, что это именно землетрясение, и вспомнить, что никогда не чаяла пережить такое приключение. Мне даже показалось, что оно уже прекратилось. Когда произошел последний, третий толчок, меня охватила такая безумная радость, какой мне не приходилось испытывать ни до, ни после этого.

Силы, управляющие Вселенной, способны возносить человека на недосягаемые высоты восторга. Мы даже не сознаем, что такое может случиться, а когда это все-таки с нами происходит, то мы начинаем видеть заманчивые перспективы. Вот что пишет Кеплер о своих ощущениях, когда его многолетний труд завершился открытием закона движения планет:

«Я прихожу в небывалый восторг. Жребий брошен. Никогда еще мне не приходилось такого испытывать. Я дрожу, кровь моя бурлит. Господь ждал шесть тысяч лет, чтобы появился кто-то, способный взглянуть на Его труды. Мудрость Его беспредельна: в Нем содержится и неведомое нам, и то немногое, о чем мы знаем».

Точно такой же взрыв чувств случился и у меня во время землетрясения.

Чувство колоссального удовольствия проистекает из того, что нечто, почитавшееся вами неподвижным, самостоятельно пришло в движение. Наверное, почти ничто на свете не способно так одарить радостью и надеждой. Скучный шар, эта мертвая масса — сама земля — приподнялась и напряглась подо мной. Она отправила мне послание, проникнутое, несмотря на кратковременность, глубочайшим смыслом. Она хохотала, опрокидывая своим хохотом туземные хижины и провозглашая: «E pur si muove!» [8] И все-таки она вертится! (лат.) .