Андрей Кутерницкий - Первая женщина

Глаза у отца были глубокие, с большими темными зрачками.

– Он находится в Ледовитом океане, – продолжал отец. – Туда поеду. Я уже подписал контракт на два года.

– Два года! – Я мгновенно вынырнул из полусна, в котором только что находился.

– Время быстро пролетит, – сказал он. – Вот увидишь. Очень быстро.

– Но... это так долго! Ты сможешь оттуда приезжать?

– Нет. Буду писать письма. – Он посмотрел в небо, что-то прикидывая в уме. – Сначала полечу самолетом в Мурманск. Дальше через Баренцево море идет пароход. Город, где я буду находиться, называется Баренцбург.

– Ты будешь там что-то делать?

– Работать механиком. Там угольные шахты. Мой товарищ был на Шпицбергене. Ему понравилось. Кормежка бесплатная. Деньги платят большие. Так что, когда вернусь, мы с тобой сможем махнуть куда-нибудь. К Черному морю или в Среднюю Азию. Ты хотел бы?

– Я не знаю, – с трудом проговорил я.

Я совсем не соображал, что мне отвечать ему, так все это было неожиданно, непонятно.

– Конечно я буду присылать деньги, чтобы вы нормально ели и ты был одет прилично, – добавил он. – Одежда очень много значит для людей.

Он опять замолчал и вдруг спросил:

– Ты будешь обо мне думать?

– Да, – ответил я.

– Я рад, что ты сразу ответил. – Он оживился. – Это я отлично придумал – уехать туда. Верно? Льды, снега, полярная ночь. И северные сияния. Я никогда их не видел.

– Может, ты все же останешься? – сказал я. – Ведь работа у тебя и здесь хорошая.

И сказал зря. Глаза его погасли.

– Нечего мне больше делать в этом городе!

– А я? – спросил я.

– Тебе надо школу кончать. Расти. У тебя организм растет еще. Мать за тобой лучше присмотрит. У меня не будет на тебя столько времени.

Он бросил окурок в траву газона и сразу закурил новую папиросу.

Быстро темнело. Площадь возле вокзала, стволы тополей, пивной ларек, очередь – все погрузилось в густой сумрак.

Отец взял вторую кружку и стал понемногу отхлебывать из нее.

Я тоже поднес кружку к губам, вдохнул хмельной запах пива и сделал несколько крупных глотков.

Еще одна пригородная электричка подошла к платформе – некоторое время мимо здания вокзала тянулась, шаркая ногами по асфальту, уже плохо различимая во тьме толпа пассажиров. У этой толпы был один единый на всех шаг, одно единое дыхание, одна единая забота.

И вдруг внезапное сильное счастье сделало меня невесомым. Как будто я чуть приподнялся на воздух. Я даже огляделся и посмотрел вверх: откуда оно могло прийти ко мне так неожиданно? Черные кроны тополей, занимая половину неба, нависали надо мной в мрачной высоте. Я сунул руку в карман брюк и нашел пальцами сложенную вчетверо бумажку. И я мгновенно понял, что наши отношения с Верой не только не кончились, как это мне казалось всю дорогу, а наоборот, едва начинаются. И лучшее, главное будет здесь, в этом городе. Вон он переливается и блещет в темноте! И какая разница, мой это город или чужой, если она будет со мной рядом.

Дымный воздух вокруг меня сгустился, наполнился сладкой негой, все притихло, затаилось, покачивая редкие огни – плавно, нежно, приятно.

И мне захотелось говорить о любви.

– Там есть белые медведи? – спросил я.

– Есть, – ответил отец. – Медведи, моржи, тюлени. Товарищ говорил: птиц много.

– А какие птицы? – радостно спросил я.

– Морские, наверное. Чайки, нырки, бакланы.

– Это хорошо, что там много птиц, правда? – сказал я.

– Да, – ответил он. – Может, туда утки прилетают.

«Попросить у него папироску?» – подумал я.

Я был уверен: он даст. Именно сейчас даст. Но я все же постеснялся попросить.

– Мама любит того человека? – неожиданно для самого себя спросил я.

– Что ты у меня спрашиваешь? – вдруг закричал он. – Спроси у нее. – И несколько раз нервно сдавил пятернею свое колено. – Прости меня! Я не хотел кричать, – сказал он. – Когда ты родился и я тебя из родильного дома нес, разве я думал, что мы с тобой вот так будем сидеть одни у вокзала.

– Мне очень нравится сидеть с тобой у вокзала, – сказал я.

Он долго задумчиво молчал.

– Это давно разбилось. Очень давно, – заговорил он. – Я теперь и сам не понимаю: было ли оно вообще когда-нибудь целым. Или с самого начала так вот: в трещинах, в осколках. Ты сам видел. Не мог не видеть.

Он замолчал.

– Не могу я об этом с тобой говорить, – промолвил он. – Мал ты еще. Подрастешь – поймешь!

– Я понимаю, – тихо сказал я.

И понял: больше мы не скажем друг другу ни слова.

Он достал свою флягу, отвинтил пробку и вылил все, что оставалось в ней, в остатки пива. Видимо это было уже так крепко, что когда он выпил эту смесь, то на секунду задохнулся и прижал рукав пиджака к носу.