Андрей Кутерницкий - Первая женщина

Вечерело, когда я приблизился к гаражному дворику и встал в стороне от Кулака, наблюдая издали, как он работает. Кисти рук его были измазаны в саже и машинном масле.

– Пионер пришел!

Он узнал во мне того мальчика из старшей группы, которого должен был страховать сегодня на канате.

– Ну ты и сиганул через овраг! Будто за тобой собаки гнались!

– Можно я вам помогать буду? – спросил я.

Он выпрямился, держа в руке металлическую отвертку.

– Машинами интересуешься?

– Да, – соврал я.

– В мотор лазил когда-нибудь?

Я отрицательно помотал головой.

Он задумался.

– Видишь блок цилиндров?

– Вижу, – сказал я, склонясь под капот и разом оказавшись с Кулаком в одном замкнутом мире, в котором кроме запаха бензина и ржавого железа жил еще живой запах его тела и его дыхания.

– Возьми звездочку и отдай эти гайки!

Он заметил мое замешательство и, вспомнив мою прошлую бестолковость, пояснил:

– Изогнутый ключ.

Я пошел в гараж. Как и в тот раз, на столе лежало множество гаечных ключей. Я увидел среди них блестящий, дважды изогнутый, и принес его.

Кулак наклонился над двигателем, надел ключ на гайку и коротко ударил по другому его концу ладонью. Гайка стронулась с места. Затем он стал легко выворачивать ее.

Я не испытывал страха, находясь так близко от него, но жадное к нему любопытство. Словно я прикасался к чему-то сокрытому от меня, запрещенному мне, словно я мог многое узнать о Вере...

Я надел ключ на гайку, попробовал сдвинуть ее с места, но она не пошла. Тогда, не пожалев силы, я ударил ладонью по другой стороне ключа и очень больно разбил руку.

– Резче надо! – услышал я над собой его голос.

Он коротко ударил своей ладонью по ключу, и гайка сразу повернулась на четверть оборота.

– О своей машине мечтаешь? – спросил он.

Я растерялся, не зная, что ответить.

– Длинная, серебристая, с мягкими сиденьями, с радиоприемником!..

Он хохотнул.

Мы работали более часа.

И весь этот час, приглядываясь к его уверенным движениям и особенно ревниво вслушиваясь в его дыхание, я ощущал новую странную связь, которая появилась между мною и ним. Его дыхание было дыханием большого сильного зверя. Намного более сильного, чем я.

– Тебе пора на ужин, – вдруг сказал он.

– А вы?

– Я дома поем. Верочка чего-нибудь приготовит.

Меньшенин объявил результаты игры. Он сказал, что доволен тем, с какой серьезностью все отнеслись к этой ответственной игре. И добавил, что вторая ее часть будет проведена на следующей неделе и будут участвовать и девочки. Зачеты были поставлены и Армену, и Елагину.

Потом он сделал паузу, победоносно оглядел нас и с радостью провозгласил:

– А теперь скажу о том, о чем все вы, конечно, мечтаете. Пора готовиться к прощальному балу. Прощальные балы – традиция нашего лагеря. Не во всех лагерях бывают прощальные балы. Но мы любим их и ничего для них не жалеем. Мы хотим, чтобы у всех у вас осталось радостное впечатление о проведенном в нашем лагере лете. Записывайтесь у старшей пионервожатой: кто какое хочет принять участие в концерте, кто как хочет показать свое умение, свои способности. Будут у нас и праздничные карнавальные костюмы – даю слово директора, – и танцы до восхода солнца, и костер!

– До восхода солнца! – загудели мы.

После ужина сразу человек пятнадцать ринулось к Вере записываться на выступления в концерте.

Я смотрел на нее, окруженную множеством девочек и мальчиков, многие из которых были выше нее ростом. И в моей голове все крутилась фраза, сказанная Кулаком: «Я дома поем. Верочка чего-нибудь приготовит».

А ночью меня охватила ревность. Я сразу понял, что это и есть ревность. Но я даже не мог представить себе, что мучения ее так тяжелы. То вчерашнее пламя, в котором я сгорал, теперь показалось мне очень слабым испытанием. Вчера Вера была одна. Сегодня она спала с ним рядом, вся погруженная в его громадные сильные руки. И злой голос непрерывно говорил мне:

«Они вместе!»

Я пытался убеждать себя, что они прожили в браке много лет, а я даже не знал об их существовании. Не знал всего два месяца назад и не мучился никакой ревностью. Но силы были неравными. Голос запросто одолевал меня. Кровь моя вскипала. И я опять слышал:

«Они вместе!»

Я вышел во двор.

Мрачная сила влекла меня к их постели. В груди моей было тесно и душно.

Над лагерем горела половинка луны. Томно пахло флоксами. Столовская кошка протрусила бочком по пустой аллее и исчезла в цветах на клумбе. Из дверей общежития вышел Меньшенин в чем-то белом, как покойник, закурил, поглядывая на небо, и долго стоял у входа один, а я один стоял в стороне от него. Он не мог меня увидеть. Потом он прошел на аллею, поднял валявшийся на ней камень, отбросил его в сторону и опять скрылся в общежитии.