Анатолий Ким - Радости Рая

Я уселся и, хотя не видел ни ног своих, ни рук, покрепче вцепился в торчащий вблизи стрекозий волос, толщиною с лыжную палку и высотою с бамбуковое удилище. Я это сделал хорошо — ибо в последующие пространственные перемещения стрекозлиными прыжками-зигзагами можно было убиться до смерти со страху, подскакивая на плоском горбу Нуруа и падая на него обратно. И хотя я не видел своего тела, ни рук, ни ног, живота своего и чресл своих, не представлял, какого они размера в пространстве, я боялся упасть со стрекозла в безвоздушное пространство и летел на его горбушке, изо всех сил вцепившись в близлежащий к себе стрекозлиный волосок. Полет стрекозла оказался неровным и разухабистым, словно это была езда на тракторной тележке по каменистой дороге, а не воздушное передвижение на сверкающих перламутровых крыльях.

Много печали в том — истинно! — что ты не видел себя ни в славе своей, ни в падении, ни в радости и ни в противостоянии битвы с воинством неистовства и смерти. В Мире Света на воде, куда доставил меня Нуруа, я по-прежнему не увидел себя, и печаль моя не убывала. Со мной общались жители Света на воде как ни в чем не бывало, а я не видел себя, не представлял своего образа, и это меня печалило и угнетало.

Я был, наверное, очень маленьким существом, коли смог прокатиться на горбу стрекозла, и жуки-плавунцы, размером с кита-финвала, и водяные пауки, бегавшие по прогибавшейся под их длинными лапками водяной пленке, и чудовищные, с черную гору, водяные жабы — все общались, как равные. И непонятно мне было, видели они меня, а если видели, то в каком обличье представал я перед ними, если сам своего образа не видел, не представлял, не ощущал.

Отрезанный от всего мира трехмерного пространства круговой стеной четырехмерного пространства, истинный рай Света на воде нес меня, подбрасывал все выше и выше на крыльях слепящих вспышек, что взлетали над вздрагивавшими волнами, поднятыми внезапным ураганом по имени Зыбуа, рожденным в результате падения на воду стрекозла Нуруа. Новорожденный ураган, который длился на тридцать шесть концентрических волн-цунами, которые тридцать шесть раз сотрясли Мир Света На Воде и взметнули к небесам ослепительных птиц, светорайских жаворонков, всех по имени Лиерея, счетом ровно семьдесят три тысячи девятьсот тридцать восемь штук. Каждая блиставшая птица света, Лиерея, ударяла меня снизу вверх, и с каждым ударом я взлетал километра на два, так что вмиг оказался на высоте многих сотен тысяч километров над уровнем зеркала вод Мира Света. Но тотчас упал назад — с той же стремительностью, что и взлетал, ибо по законам и этого мира, Миросвета, свет летел со скоростью триста тысяч км в одно мгновенье смыкания и размыкания человеческих вежд.

Итак, подброшенный на сотни километров световыми зайчиками от цунами сверхмогучего Зыбуа, урагана, рожденного ударом грудью о воду стрекозла Нуруа, отчего взлетели над водой птицы Миросвета, стремительные Лиереи, — я упал на то же место, так что, собственно, никуда не переместился, и времени, стало быть, никакого не прошло, да его, собственно, никогда и не было у Вершителя Мира. Это Хилая Зойко придумала время.

На меня, выпучив глаза, глядело существо, схожее с головастиком на сносях, но крупнее его размером раз в четыреста.

— Нет, — возразило существо, — я не крупнее головастика раз в четыреста, я как раз размером с истинного головастика. Это ты, скорее всего, раз в четыреста меньше меня.

Доводы головастика на сносях, Дороерея, показались мне вескими, и я опять испытал вселенскую печаль оттого, что я не знал в новом для меня мире ни истинного размера своего, ни образа, ни осмысленного представления, что я такое теперь.

Не имевший вначале ни глаз, ни ушей, ни даже нормального ротового отверстия, головастик Дороерей теперь был на сносях, скоро должен был родить самого себя и, сбросив то, что было вначале хвостовым жгутиком, а теперь стало хвостом, — родил самого себя и стал лягушкой. Все это я увидел в процессе постепенности, и без пяти минут, как он стал лягушкой, я завел с Дороереем философский разговор.

— Так ты, получается, еще не стал даже лягушкой?

— Стало быть, пока нет.

— А кем же ты был?

— Головастиком.

— Что это было такое — Дороерей? Нелягушка?

— Не лягушка.

— Значит, другое существо?

— Нет, все-таки лягушка. Будущая лягушка.

— Но, Дороерей, когда было только прошлое, будущего не существовало никогда.

— Тогда пояснил бы, что такое — никогда? Это когда?