Дафна дю Морье - Прощай, молодость

Поднявшись на ноги, я ринулся к человеку, бросившему нож, и захватил его врасплох. Я ударил его кулаком в лицо, и он рухнул как подкошенный. Как хорошо было знать, что ему больно, и бить в лицо, ощущая под руками его мягкий рот, из которого шла кровь. Я услышал собственный смех и тяжелое, прерывистое дыхание и почувствовал острую боль под ребрами. «Как хорошо, — подумал я, — как хорошо!»

Кто-то приблизился ко мне, я ударил его, и он упал, а потом снова возник, и на этот раз упал я. Тут нас заметил Джейк и сильным ударом послал моего противника прямо в окно. Послышался звон разбитого стекла.

Лампы тряслись на кронштейнах, две уже были разбиты: кто-то угодил в них, швырнув стул в воздух. Мы двигались как призрачные фигуры, едва различимые в тусклом белом свете. Я дрался у стойки с каким-то парнем, ощущая на лице его горячее дыхание, как вдруг заметил: кто-то пробежал к дверям, как маленький жук, и начал возиться с тяжелым засовом. Я услышал предостерегающий возглас Джейка, и тут в воздухе опять раздался зловещий свист, и маленький жук, который был не кто иной, как перепуганный швед, жизнь которого мы бы спасли, вдруг раскинул руки, и я услышал его последний вопль ужаса и хрип. Он рухнул на пол с ножом в спине.

Я оторвался от своего противника — наверное, я что-то ему повредил, так как он упал со стоном, — и бросился к дверям. Стоя над раненым шведом, я попытался вытащить нож, торчавший между лопатками, но у меня ничего не получилось; я был весь забрызган кровью. Шведу было уже не помочь: он был мертв. Возле меня дрались, я слышал шарканье ног и видел лицо Джейка, белое в луче света из окна, и его улыбку, когда он нанес удар в челюсть одному из них. Я открыл дверь, в кафе хлынул белый свет, тени исчезли, и все сделалось четким. Один глаз у меня не открывался, кровь запеклась на щеке, а все тело было избито. Но все это ровным счетом ничего не значило, я был в каком-то счастливом опьянении, и меня не смущало даже то, что у моих ног валяется бедный убитый швед.

Мой голос прокричал как-то неестественно высоко: «Пошли, Джейк, пошли!» Мои руки сомкнулись у кого-то на горле, и мои ноги пинали кого-то лежавшего на полу; и была живая плоть, сражавшаяся с моей плотью, и зубы, выбитые моим кулаком, и теплая кровь человека, которого я ненавидел, и крик боли, которую я ему причинил.

«Привет, Джейк! — вопил я. — Привет!» А потом хохотал без всякой причины — разве оттого, что моя боль была такой же сильной, как и та, которую я причинил. «И это была слава, — подумал я, — и это был ад». И были чьи-то пальцы на моем горле, и подо мной было большое обмякшее тело.

«Дерись, ты, чертов ублюдок, дерись!» — сказал я.

И тут на улице грянул пронзительный свисток, ему ответил другой, начали переговариваться голоса, и прозвучали торопливые шаги. Я услышал над ухом голос Джейка, и он дотронулся до моей руки.

«Пошли, Дик, — сказал он, — нужно сматываться».

Я оторвал руки противника от своего воротника и последовал за Джейком на улицу, где было светло, как на рассвете, и искрилась вода.

Теперь свистели совсем рядом, за углом кафе, и шаги послышались очень близко.

«Беги, Дик, — сказал Джейк, — беги со всех ног».

Я рванул за ним по широкой мощеной улице, и сердце чуть не выпрыгивало у меня из груди, ноги болели. Я слышал звуки погони у нас за спиной, и крики, и снова свисток.

Я хрипло дышал, под ногами были острые булыжники, Джейк несся передо мной, как быстроногая тень, оглядываясь на бегу.

«Давай, Дик!» — подбадривал он, и я чувствовал, что, несмотря на изнеможение, трясусь от безудержного смеха, но нужно бежать, бежать из последних сил, потому что у меня за спиной эти торопливые шаги и отдаленные крики.

Мы пронеслись по мосту и по узкой улице, свернули за угол какого-то темного здания, выбежали на площадь и, миновав еще одну улицу, снова оказались на берегу реки, где стояли на якоре корабли. Здесь я остановился, не в силах сделать больше ни шагу, и Джейк подождал меня. Мы прислушивались, задыхаясь, к эху этих шагов, но теперь не было слышно ни звука — ни криков, ни свистков.

Кругом были корабли, замершие у причала, призрачные в бледном, утреннем свете. Забравшись в темный угол, где были сложены бочонки, мы улеглись, смеясь, тяжело дыша; слезы, которые текли из моего заплывшего глаза, смешивались с засохшей кровью на щеке.

У Джейка была рассечена верхняя губа, на лбу красовалась шишка величиной с яйцо. Глядя на него, я вдруг вспомнил свой заплывший глаз и избитое тело, начал хохотать и не мог остановиться. В памяти моей проплывали образы, от которых становилось дурно и кружилась голова, но смех мой был совершенно безудержным.