Наталья Иванова - Новый Белкин (сборник)

– Доить еще не время, рано, – сказал ей гордо старшина, – а то бы я тебя и молоком парным побаловал. Чего стоишь; идем, идем, идем...

Сарай, покуда шли, казался бесконечным; коровы вдруг вставали, вздымались над перегородками, переступали ногами, дышали, провожали Марию недовольным мычанием, и старшина Абросов на ходу прикрикивал на них: «А ну, всем снова спать, вы, бегемоты!».

– У нас теперь и свиньи есть, и картошку сажаем, и капуста своя. Твой Сочихин еще успел увидеть, как все это затевалось, да жаль, попользоваться не успел... – сказал он Марии, прежде чем ввести ее в комнатенку на дальнем конце сарая, и, как ввел и свет включил, посожалел: – Так он и дослужил на одной тушенке, на картошке да перловке, а ведь мужик-то был хороший. Имел моральное право и щец со свежим мясом навернуть, и молочка, и простокваши был достоин...

Он печально махнул рукой, потом этой же рукой указал Марии на топчан, покрытый серым байковым одеялом, сам сел на табуретку возле тумбочки, под глянцевым портретом генерала в орденах.

– Красивый генерал, – кивнула на портрет Мария; глаза ее слипались, и словно из колодца или тумбочки она услышала ответ: «Это наш маршал Малиновский»; следом раздалось тревожное, надсадное мычание коров; глаза испуганно открылись, и старшина Абросов под портретом, глядя в них, сказал:

– Во, кажется, Смыкалов подоспел.

Дверь стукнула, и это точно был Смыкалов – с железной миской, накрытой мискою, в одной руке, с армейским котелком в другой.

– Ставь сюда, – Абросов указал ему на тумбочку, потом спросил: – Кого оставил за себя?

– Мирзоева.

– Вот это хорошо. Пусть он пока дневалит, а ты здесь, иди, посторожи... И свистни, если кто...

Смыкалов вышел, снова стукнув дверью, вновь всполошив коров. Абросов приказал Марии: «Ешь» – и сам снял миску с миски. Там оказалась жареная рыба с двумя кусками хлеба; в котелке была холодная перловка с воткнутою ложкой. Пока Мария ела кашу и треску, Абросов, глядя на нее, молчал. Затем сказал:

– Ты можешь тут пока и отдохнуть... И я бы за компанию, а то, ты знаешь, служба... – вновь замолчал и неуверенно подсел к ней на топчан. – А что, с Сочихиным вы как? Ты его, наверно, вспоминаешь. Он, думаю, душевный был, но я не замечал. Я ж его только по службе знал. – Он говорил отрывисто и беспокойно, словно докладывал, и, наконец решившись, опустил ей руку на колено. Мария обреченно задышала. – Я и не знал, что у него там, на гражданке, кто-то есть. Он был бобыль, из части ни ногой, разве по праздникам и в отпуск... – усы Абросова уже кололи ухо; Мария думала: «Ну хоть бы это ненадолго», – уж больно ей хотелось спать; Абросов, приобняв ее за плечи и притиснувшись, однако, все тянул и знай себе бубнил: – По службе мы друг другу помогали, а по душам ни разу не поговорили. – И Мария, чтоб его поторопить, сняла с макушки тюбетейку и сама взялась за пуговицы блузки.

Скрип топчана был неприятен, коровы за фанерной стенкой волновались, в остальном Мария не испытывала сильных неудобств: Абросов был негруб, скорее вял и ровен, словно спал; она сама уснула, не дождавшись, когда он ее оставит; ей снился скрип; когда она проснулась, лица Абросова над нею не было, а был солдат Смыкалов – как только она глянула ему в глаза, он их испуганно зажмурил. «Куда ты так торопишься? – устало отвернувшись к портрету маршала, подумала Мария. – Молоденький совсем, в казарме заперт на три года, повезло тебе – так не спеши, дурак». Хотела было вслух сказать ему об этом, но не успела: пискнув, он притих, потом сполз с топчана и принялся поспешно одеваться. Не глядя на нее, сказал:

– Тебе пора идти по-быстрому. Скоро пять часов, придут доить, тебя увидят – мне хана от старшины.

– Дали б денежку на билет, – попросила Мария, застегивая блузку и надевая тюбетейку. – Мне, чтоб ты знал, еще до Пскова добираться.

– Откуда у солдата деньги? – сказал Смыкалов. Он ее вывел, озираясь, из сарая, почти бегом увлек к забору из чугунных прутьев, впаянных внизу в кирпич. Густой и теплый дух деревни, исходящий от сарая, здесь слабел; луг за забором дышал предутренней холодной сыростью. Смыкалов, пробуя наощупь и шатая, нашел заветный прут в заборе, легко и аккуратно вынул из паза, отвел его, помог Марии выбраться наружу, сказал «бывай» и осторожно вставил прут обратно.

Туман лип к телу, и Марии не терпелось поскорей умыться – не абы как, а с ног до головы. Она спешила выйти по шоссе к мосту через Вязовенку и к месту у моста, где пару лет назад она купалась, и дно там было, помнилось ей, чистый песок. Она сжималась на ходу от холода, готовила себя к тому, чтоб не робея бухнуться в ледяную воду – к ее досаде, берега Вязовенки оказались все обсижены удильщиками, и на мосту, пускай рассвет лишь начинал еще сочиться сквозь туман, уже вовсю стояли рыбаки. Мария, неумытая и злая, шла по мосту, и рыбаки, забыв о поплавках, глядели на нее. Не спится вам, зло думала Мария, небось, и поплавка еще не разглядеть, к тому ж в тумане; нет, приперлись, а мне теперь четыре километра топать грязной до Щепца... И все четыре километра, пока таял туман, нагретый солнцем, вскипающим справа за далеким лесом, она бранилась, вспоминая силуэты рыбаков: вот ты и ты, и мне неважно, кто из вас карповский, кто оловяшкинский, а кто из Острова – вы зачем не спите, ради окушка? Нет, только лишь затем, чтобы не дать мне сполоснуться, больше ни за чем... Вот Теребилов – что, он кочегар? Григорий – он старик? Та тетка с клипсой – «хи-хи-хи» да «ха-ха-ха»? Зачем они? А только лишь затем, чтобы меня сюда забросить, больше ни за чем... Или Абросов – что, он старшина? Смыкалов тот молоденький – солдат? Есть они, нет их – и без них полно кому от немцев и от янков защищать; зачем они?.. А вот затем, чтоб я могла сейчас идти, пока не голодая и не падая, и думать: скоро ли Щепец и холодна ли чистая его водичка.