Наталья Иванова - Новый Белкин (сборник)

Если ситуация в жизни выстраивается так, словно это не жизнь, а рассказ, где все подогнано автором, то стоит ли удивляться художественной логике этой жизни? Но, тем не менее...

– Товарищ майор? – обернувшись, удивился бывший борттехник, и тут же поправился, взглянув на погоны: – Извините, товарищ подполковник, поздравляю... – А взгляд уже прыгнул через погон, забегал вокруг, ища...

– Да не дергайся, нет ее здесь, – усмехнулся подполковник, довольный произведенным впечатлением. – Пойдем в буфет, посидим, накатим. И кто мне теперь докажет, что судьбы нет? Я чувствовал, когда входил, чувствовал непонятно что, ознобом по хребту...

В буфете было пусто. Сели за столик.

– Молодец, – сказал подполковник, наливая. – Я знал, что ты появишься. Скажи, что не к нам пробирался, – не поверю. Да и какой бы ты мужик был, если бы все забыл, оставил в прошлом. А может, ты отложенную партию ехал доигрывать? Я ведь ее сотни раз анализировал и понял – если черные играют без ошибок, они выигрывают. Преимущество, конечно, мизерное, но ты же у нас никогда не ошибался, не так ли? А это значит – я сдаюсь, и выплачиваю тебе твою штуку чеков. Обменяешь сейчас у входа, вот тебе и три тысячи – «Запорожец» купишь, в сад ездить. А своих добавишь – так и целые «Жигули». Опять же в сад. Что еще нужно, чтобы спокойно встретить старость? – засмеялся подполковник.

Борттехник замотал головой, оттолкнул пачку, перетянутую резинкой:

– Без игры не принимаю. Если не хочешь доигрывать, предлагаю ничью.

– Не может у нас быть ничьей, разве ты еще не понял? Либо я, либо ты, и это притом, что я тебя нежно люблю, старший лейтенант. Настолько нежно, что сам тогда полетел тебя спасать, – очень уж у нее глаза безумные были. Но она не раскололась и по сей день. Да я и не пытал особенно, – люблю, понимаешь, по-честному играть. Только в тот день точно понял, – а до этого просто чуял! – что ты мой партнер не только по шахматам. Нет, можешь даже не возражать, зря не врать, я не требую. Играли честно, каждый по своим правилам, просто заранее не договорились. И везде у нас ничья. Я ведь летел тогда и думал грешным делом – бог сейчас выберет. А кого – черт его знает, как-то под ложечкой щемило. А когда он не выбрал, – ох и молилась она за нас, наверное! – то я взял командование на себя. Ну не удержался, извини: тебя – в профилакторий, а ее увез. Все равно так должно было быть, – чтобы без лишних мучений, без иллюзий... Бог теперь помог – столкнул нас здесь, остановил тебя на подступах. Здесь и останься, прошу тебя. Зачем ворошить? У нас все хорошо. Перевожусь на Камчатку, буду замкомполка. В академию через годик. А она уже на шестом месяце... Ну-ну-ну, вот только не надо необоснованных предположений – даже не думай. («Я и не думаю», – промямлил борттехник, волнуясь и краснея.) И не оправдывайся, мне от тебя покаяний не нужно. Ты только одно скажи – у вас до меня началось, или после?

– До, – быстро сказал борттехник еще тогда заготовленную ложь. И добавил: – А с тобой и закончилось.

Подполковник покачал головой, глядя насмешливо прямо в глаза:

– Вот и хорошо. С одной стороны – ты был первым. А с другой – я победил.

Они еще долго говорили, – опустели две бутылки, стемнело за окном – и они смотрели друг на друга так же, как тогда, в первую свою партию, они вспоминали, вспоминали, но уже мимо главной темы.

– Я напишу тебе с Камчатки, – напоследок сказал подполковник. – Приедешь, на рыбалку слетаем, ну и доиграем отложенную. А ей, ты уж извини, не скажу, что тебя видел, – пусть все идет, как идет. Повидаетесь, когда в гости приедешь. Учти, ошибку совершаю, сам не знаю зачем. Кому от этого будет лучше? Но мне хочется, понимаешь, хочется, чтобы вы повидались. Вы оба у меня здесь существуете, – он постучал пальцем по голове. – Вместе. Мы там вместе, понимаешь? Я сам не понимаю... Короче, придет время, повидаетесь. Только не сейчас, ладно?

– Тогда подари ей это, – сказал борттехник, – как от себя.

– Пу-а-зон? – разглядывая и нюхая, сказал подполковник. – Яд, говоришь? Ладно, принято, пусть пахнет ядом.

Они вышли на улицу. Был поздний сырой февральский вечер. Когда пожимали руки и обнимались, глаза их слезились от ветра с залива.

Пока все идет не так уж плохо, думаешь ты, наблюдая в окно вагона летящие мимо признаки марта. Будем ждать письма с Камчатки. И пророчит ли песня, которую ты мычишь ночью в грохочущем тамбуре, – про это странное место Камчатка, про это сладкое слово «Камчатка», про то, что на этой земле я не вижу тебя, я не вижу здесь их, я не вижу здесь нас... Даже если пророчит, – мы все равно будем ждать письма.