Наталья Иванова - Новый Белкин (сборник)

И вот что я вижу: с утра Урмас, Таавет и Кайа – то есть команда младших Калью (за вычетом, разумеется, Индрека) – принимается что-то необычное делать с гаражом. Оттуда вывозятся все три автомобиля – отца, матери и Йовиты, выносятся запчасти, еще какие-то предметы – пока гараж не становится абсолютно пуст. Затем он весь, как есть, силами этой сплоченной команды, моется. Кайа, ловко снуя на четвереньках меж исходящими паром ведрами, по-флотски надраивает пол, а Урмас и Таавет, влезшие на стремянки, яростно скребут стены и потолок. Все это затем тщательно вытирается. Далее, силами той же команды, в гараж вносятся деревянные столы, которые расставляются буквой «П»... Вносятся также длинные скамейки... они прилаживаются вдоль столов, а затем накрываются домоткаными ковриками и дорожками... Стены и потолок украшаются китайскими фонариками, гирляндами из полевых и бумажных цветов, гирляндами из электрических лампочек, флажками, воздушными шарами, еловыми лапами... Столы накрываются скатертями. Затем, в полностью преображенное помещение, ребята затаскивают пластмассовые ящики: с лимонадом, с пивом, с минеральной водой; ящики с красивыми, аккуратно нарезанными и завернутыми, как в «Аэрофлоте», закусками... ящики с бумажной (как выясняется потом, одноразовой, никогда мной до того не виденной) посудой... На столах расставляются вазы с цветами, свечи в подсвечниках... Излишним было бы добавлять, что все это делается слаженно, четко, с радостью.

Но вот устроители исчезают. Появляется хозяйка этого торжества, Йовита.

Она, со своим другом, встречает подъезжающие машины гостей. Гости – их ровесники. Красивыми парами – кто чинно, кто хохоча – они входят в этот сказочный терем. В руках у них цветы, яркие свертки. Я начинаю догадываться, что праздник устроен в честь окончания последнего класса...

И наконец, как заклинают в метро, «двери закрываются». Мне не видно абсолютно ничего, кроме света, ярко бьющего из вентиляционных окошек.

С каким-то странным злорадством я начинаю ждать, когда этот свет погаснет...

Но он не гаснет. Как не гаснет снаружи и день, давно перешедший в прозрачную ночь, – в ночь, отключившую все звуки, кроме ласковой музыки, раздающейся в гараже, – а раздирающей душу мне, сидящей одной, на веранде.

Ведь я старше их ненамного.

А у меня ничего подобного не было – и уже не будет.

Моя юность прошла. Когда я вернусь в Питер, мне останется смотреть такие волшебства лишь по телику, если покажут французский фильм. Я никогда не видела, чтобы наши кавалеры на сабантуйчиках не напивались бы до блевоты. Чтобы они потом не расквашивали друг другу хари до кровавой юшки. Чтобы не били ногами лежачего в пах. В голову. В ребра. По почкам. Чтоб не изрыгали безостановочно словесную погань. Чтобы не храпели мордой в салат. Чтобы не лапали, окосев от водки, любую дуру. Чтобы эта дура, с килограммом дешевой туши на каждом веке, не вешалась им на шею сама, а потом, пропустив все сроки, не гробила бы себя подпольным абортом...

Когда я приходила домой с наших (студенческих, не хухры-мухры!) «вечеринок», которые ничем, разумеется, не отличались от возлияний люмпенских, свинских, – моя бабушка всегда спрашивала меня: «Имела ли ты сегодня успех?..» Никогда этого не забуду: ее голубые глаза, волны серебра над ее лбом, ее доброе, простодушное лицо, которое она пыталась делать, сообразно вопросу, строгим, – и сам вопрос, такой трогательный в своей старомодной женской взыскательности... И, благодаря этому вопросу, я догадывалась, что, значит, была такая жизнь – или где-то есть и сейчас – там, где нет меня – там, где такой вопрос был бы уместным и животрепещущим... И, в отчаянии, мне хотелось крикнуть моей бабушке, прямо в ее голубые глаза: «Ты что себе думаешь?! Что там был первый бал Наташи Ростовой, так, что ли?! И Пьер Безухов меня протежировал Андрею Болконскому?!» Но никогда я этого не делала. А, наоборот, всегда твердо отвечала: «Да, я сегодня имела успех».

...Кончается белая ночь, и кончается чужой праздник... Да нет! Праздник продолжается! Восходит солнце, застав меня там же, на веранде, и я вижу, что распахиваются двери терема, и шумно выходят гости после пиршества – свежие, словно всю ночь плескались в заколдованном молоке, и, пританцовывая, садятся в машины, и начинают гоняться друг за другом по всему хутору – и дальше – по всему обозримому мне ландшафту – ярко-красные, ярко-синие, ярко-белые, ярко-голубые бусины машин выныривают там и сям на теле косматого, густо заросшего зеленым волосом зверя – но даже издалека, до меня продолжают доноситься смех, пение, музыка...