Наталья Иванова - Новый Белкин (сборник)

Однако за десять лет Ванда все же пообвыкла – и стала воспринимать Э. Л. с ее мужем как некое природно-неизбежное – точнее сказать, сезонное – зло. Летом бывают: комары, мухи, змеи, жара, понос у детей, русские дачники. Более того: время от времени она приспосабливала Э. Л. с ее мужем-полковником для каких-нибудь несложных работ по хозяйству – сучить какую-то там пеньку, чего-то там валять, катать, чистить – то есть, на самом-то деле, присмотревшись к дачникам хорошенько, позволила им войти в святая святых, интимная интимных хуторской семьи: в процесс частного сельскохозяйственного производства. Думаю, толку от них было немного, но зато произошел своеобразный обряд сближения – ну вот как волчица вдруг возьмет и оближет собачьих щенят, и примет их в свое логово... (Вариант: овчарка оближет волчат...) Короче, за бескорыстное трудовое рвение питерцев на ниве хуторского хозяйства Ванда их «облизала»: согласилась продавать им молодой картофель, молоко, яйца, зелень, ягоды...

Но именно в этой точке времени – именно в этой серии – кинодрама, казалось бы, вошедшая в относительно спокойные берега, получает новый градус напряженности. Потому что тут возьми – и появись я. С учетом двух – уже сработавших на меня – предпосылок-везений (Олаф-коллаборационист, Вася-эстонец), мне повезло в третий раз: наступило такое лето, когда Э. Л. и ее муж, по семейным обстоятельствам, поехать на хутор не смогли. И вот тогда Э. Л. порекомендовала старому Олафу меня.

Он и прислал приглашение – мне и моим провожатым. Большой дом на Литейном, как ни странно, дал положительный ответ, причем, что уж вовсе баснословно, гораздо быстрей ожидаемого. Оставалось сесть в поезд с Варшавского вокзала – затем в населенном пункте с будоражащее-заповедным названием пересесть на автобус – затем, в месте, название которого было уже совсем труднопроизносимым, бухнуться в такси... И вот я, еще ранним утром с элегической элегантностью прогуливавшаяся по Фонтанке, перед выполненном в стиле классицизма домом великого российского пиита Гавриилы Державина, – я остолбенело стою у входа в курятник – а разъяренная, безобразная – и одновременно невыразимо-прекрасная во гневе своем Ванда – с яростью бросает мне в лицо «Но, оота, са!..»

Даже сейчас мне сложно представить, в какое дьявольское негодование она пришла, когда поняла, что моя мать и моя подруга уехали. Судите сами: в ее дом, в ее крепость, которую старый мерзопакостник-свекор наплевав на семью, низвел до постоялого двора, барака, бардака, бесстыдно влезли жены и дочери оккупантов. Но и это положение можно было бы повернуть себе на пользу: все-таки тех баб – трех здоровых баб – можно было бы как-то хотя бы приладить к хозяйству – не все же им комаров хлопать. А тут выясняется, что две из них сразу сбежали, и осталась одна, с ребенком, то есть совершенно бесполезная. Голый ноль на выходе – вот тебе и вся арифметика. Ах они, наглецы! Мерзавцы! Да скорее солнце взойдет с севера, чем даже тень от гнилой ботвы я им продам!..

... А ведь она так и не поняла, прекрасно-ужасная Ванда, что я заполучила из ее хозяйства нечто несопоставимо более ценное, чем – как в детской песне поется, – «морковка, капуста, редиска, горох», – причем совершенно даром.

Мне показали фантастическую картину иной жизни.

Эту картину – все то незабвенное лето напролет – я разглядывала через подзорную трубу с кривой линзой – от чего картина казалось еще более чарующей. А другой подзорной трубы – и другой линзы – у меня тогда не было. Откуда же взялась у меня такая труба?

Чтобы проще понять, о чем речь, приведу цитату из одного – кстати сказать, современного – российского автора: «Мне дали гостиничный номер с несломанным телевизором». Заметьте: он даже не пишет «с исправным» он пишет именно так – «с несломанным». (Что, надо понимать, является самостоятельным экзотическим элементом его путешествия – проходящего, как видно даже из этого контекста, за пределами родины.)

В компьютерных меню есть такой термин: «default» – по-русски это переводится как «по умолчанию» – «по определению», «в качестве отправной точки» – или, в более домашнем стиле, «как само собой разумеющееся». То есть: задаются определенные характеристики изображения, которые в дальнейшем считаются изначальными – и, если их не менять, – неизменными. Линзы моей подзорной трубы, «по определению», были устроены так, что сквозь них неизменными («нормальными») казались следующие изображения: подъезд – загаженный, почтовый ящик – сожженный, мужское лицо – пьяное (и, по пьянке, расквашенное), старуха – нищая (копошащаяся в отходах), ребенок – рыдающий (взахлеб, в яслях), мать – одиночка, чиновник – мздоимец, милиционер – самодур, продавец – хам, снабженец – вор, интеллигент – задохлик и т. п. Эту схему легко расширить.