Юрий Арабов - Чудо

Тот покачал головой.

– Неправильно живешь... Человек интеллигентного труда должен знать хотя бы одну молитву. Тем более коммунист... Я, впрочем, тоже давно позабыл... – Хрущев с тревогой уставился в незашторенный иллюминатор. – ...Что ж. Пойдем наверх без молитвы.

Он встал с кресла и, шатаясь, направился к кабине пилотов. Ему навстречу выскочила стюардесса, грудастая и русопятая, в обтягивающей юбке ниже колена и лицом добродетельной матроны, блудящей лишь ночью, а днем читающей «Работницу» или «Огонек». Бросилась наперерез с истошным визгом:

– Никита Сергеевич!.. Вернитесь на место!.. Вы убьетесь! Сейчас нельзя ходить!..

Но Первый секретарь отстранил ее властным движением и вошел в кабину пилотов.

– Что у вас, хлопцы-гаврики? – спросил он, по возможности весело, скрывая дрожь в ногах и в голосе.

– Свердловск не принимает, Никита Сергеевич, – сказал ему командир корабля. – Будем садиться на военный аэродром Чкалов-8.

– Сажай скорее, – махнул рукой Первый секретарь. – А далеко ли отсюда до Свердловска?

– Километров триста. Может, чуть меньше.

– Триста?.. Это и на электричке доехать можно...

Бормоча что-то себе под нос, Хрущев возвратился на место.

– А все-таки ты не ответил на мой вопрос, Валериан, о преимуществе социализ ь ма, – сказал он помощнику, пристегиваясь ремнем. – И молитв никаких не знаешь?

– Не знаю, – откликнулся тот.

– Ну а «Манифест коммунистической партии» хотя бы помнишь?

– Местами, – уклонился тот. – «Пролетариату нечего терять кроме своих цепей... А завоевать он может весь мир».

Самолет в это время провалился в яму. Показалось, что за спиной выросли крылья, но эти крылья почему-то увлекали вниз. Машина резко пошла на снижение.

– Так и будем молиться... «Пролетариату нечего терять кроме своих цепей...» Поможет ли? – Хрущев закрыл глаза и втянул голову в плечи. – «А завоевать он может весь мир... А завоевать он может весь мир...»

Он вспомнил про судьбу своего старшего сына, который был военным летчиком и погиб, наверное, так же страшно, безвестно и глупо.

Пол под ногами затрясся. Салон заходил ходуном. Казалось, что самолет разламывается на куски...

Винты докручивали свои обороты. По бетонной полосе молотил дождь. Никита Сергеевич, слегка пошатываясь, в кожаном плаще и нелепой шляпе горшком спустился по короткому трапу вниз.

Голова кружилась так, будто рядом взорвался немецкий фаустпатрон. Он повидал их в избытке на войне, когда выезжал на передовую. И если бы его спросили, какое главное чувство в окопах, то он бы ответил, не задумываясь: страх. И еще – неразбериха. Строчит пулемет, и любому кажется, что пуля летит именно в него. От этого холодеют конечности и голова становится абсолютно полой. Ты весь живешь солнечным сплетением, в котором именно и гнездятся страх, паника, ужас, никем и ничем не контролируемое безумие. А потом, когда все заканчивается, когда земля перерыта и перелопачена снарядами, будто гречневая каша ложкой, тогда выясняется, что страх был напрасным, что пуля не долетела до тебя, а попала в твоего товарища. И хоть жалко его всегда, своего товарища, но низкая радость от собственной уцелевшей жизни все-таки громче. И от этого в итоге становится очень гадко. Кто из писателей описал этот страх? Таких Хрущев не знал. Виктор Некрасов? Этот мог бы, но ему, конечно, не дали. Или метод социалистического реализ ь ма не подходит для описания страха и неразберихи, особенно военной? Нужно пробовать, так я думаю, пробовать и дерзать. А потом уж мы разберемся, допускать ли это до социалистической печати или нет.

Валериан Григорьевич нес над ним раскрытый зонт, но не поспевал из-за ватных ног, и голова Хрущева все время оказывалась под дождем.

У трапа их уже ожидали трое секретарей из местного горкома КПСС, перепуганных, бледных, с трясущимися губами. За ними стояли две черные «Победы» и милицейская машина.

Никита Сергеевич недовольно посмотрел на «Победы» и бросил сквозь зубы:

– У вас что, даже ЗИМов нет?

– Не водится, Никита Сергеевич, – прошептал секретарь горкома еле слышно, широко раскрывая рот, как рыба. – Не положено по штату.

– И куда же это я попал? – Хрущев тоскливо посмотрел на небо.

Оно было похоже на вывернутую наизнанку овчину и, как обычно, молчало. А если уж говорило, то только громом.

– Гречанск... Никита Сергеевич! – объяснил еле слышно горкомовец.

– Гречанск? – удивился Хрущев. – Ты про такое слышал? – спросил он у своего помощника.