Сири Хустведт - Что я любил

За год он вытянулся на пятнадцать сантиметров. Мальчуган, который играл со мной в шахматы, превратился в долговязого недоросля, но характер его остался прежним. Я в жизни не встречал никого столь же лишенного даже малейшего намека на подростковую неуклюжесть. В нем была поразительная легкость: легкое тело, легкий нрав, невесомая поступь, грациозные движения. Но Билла постоянно беспокоила его вялость по отношению к учебе. Учился он неровно, в табеле "отлично" перемежалось с "очень плохо". Из уст педагогов все чаще звучали слова "безответственный", "ленится", "недорабатывает". Я в утешение говорил Биллу обычные банальности, дескать, Марк еще человек незрелый, но время все меняет, и перечислял имена великих, не подававших в школьные годы никаких надежд, а также первых учеников, из которых так ничего и не вышло. Мои душеспасительные беседы почти всегда действовали безотказно, и Билл начинал смотреть на вещи веселее.

— Марк это перерастет, — уверенно говорил он. — Ему просто нужно время. Он еще найдет свою дорогу и всему научится.

Во время своих приездов в Нью-Йорк Марк начал заходить ко мне. Обычно это было по воскресеньям, ближе к вечеру, перед его возвращением в Принстон. Я ждал, когда на лестнице раздадутся его шаги, когда он постучит в дверь и войдет в квартиру со своим всегдашним открытым и безмятежным лицом. Как правило, у него была с собой какая-нибудь работа, которую он собирался мне показать. Незадолго до этого Марк начал мастерить небольшие коллажики из журнальных картинок, и иногда выходило кое — что интересное.

Однажды весной он появился у меня на пороге с большим пластиковым пакетом в руках. Пропуская его в квартиру, я вдруг заметил, что за ту неделю, что мы не виделись, он еще подрос.

— Смотри-ка, ты меня почти догнал, — сказал я. — Так скоро отца перерастешь!

Марк, который до этого улыбался, вдруг окрысился:

— Не хочу я расти, — буркнул он. — Хватит с меня. Я и так высокий.

— А сколько ты уже? Метр семьдесят пять? Ну, для мужчины маловато.

— А я и не мужчина, — огрызнулся Марк.

Очевидно, на моем лице было написано такое изумление, что он мигом стушевался, пожал плечами и бросил:

— Да ладно, что там. Все в порядке. Вот, папа просил, чтобы вы посмотрели.

С этими словами он протянул мне пакет, с которым пришел.

Усевшись рядом со мной на диван, Марк вытащил большой кусок картона, сложенный пополам, и раскрыл его как книжку. Обе половинки были заклеены фотографиями рекламных моделей, сплошь молодые ребята и девушки. Очевидно, Марк вырезал их из журналов. Из каких-то других реклам он вырезал слова и отдельные буквы, а потом наклеил их поверх лиц: "БЕЗУМНО", "ХОЧУ", "ТАНЦУЮТ", "ШИК", "ТВОЕ ЛИЦО" и "УДАРИТЬ ПО". Честно говоря, на первый взгляд мне все это показалось довольно банальным, какой-то невразумительный винегрет на тему красивой жизни, но потом, присмотревшись, я вдруг заметил, что в центре каждой из двух половинок коллажа находится одна и та же фотография — малыш с пухлыми обвисшими щечками.

— Это кто же, ты, что ли? — спросил я и рассмеялся.

Марк в ответ даже не улыбнулся.

— У нас были две одинаковых карточки. Я спросил у мамы, она разрешила.

Справа от одной фотографии и слева от другой я увидел еще кое-что — два снимка, оба практически неразличимые под несколькими слоями налепленного сверху скотча. Я прищурился, пытаясь разобрать, что там.

— А это ведь тоже одинаковые карточки, да?

Сквозь целлофановую ленту едва проступали очертания чьей-то головы в бейсболке и тощих плеч.

— Кто это? — спросил я.

— Никто.

— А зачем ты его заклеил?

— Не знаю. Заклеил, и все. Просто решил, что так будет лучше смотреться. Я специально не придумывал.

— Но ведь это не журнальная фотография. Значит, ты ее где-то взял?

— Взял.

— И кто же это?

— Не знаю.

— Но оба эти изображения и здесь и там повторяются, а все остальное — нет. Причем вокруг них так много всякой всячины, что их так сразу и не заметишь. Даже жутко делается…

— А это что, плохо?

— Нет, это хорошо.

Марк закрыл свой коллаж и убрал его в пакет. Он сидел, откинувшись на спинку дивана и закинув ноги на журнальный столик. Меня поразил размер его кроссовок — сорок пятый или сорок шестой, не меньше. Я давно обратил внимание на то, что он носит нелепые широченные штаны-трубы, в каких сегодня ходят все мальчишки его возраста. Мы молчали, и вдруг я задал ему вопрос, который сам собой сорвался у меня с языка:

— Скажи, тебе плохо без Мэтью?