Миша Дефонсека - Выжить с волками

Меня трясет, но я стискиваю зубы и запрещаю себе бояться. Я снаружи, на открытом воздухе, я смелая, я не умру, потому что я отказываюсь умирать. Хватит с меня смерти, хватит с меня доброго Бога, который ничего для меня не делает, добрый Бог — всего лишь «пфу»! Я больше никогда не буду бояться!

Когда воцарилась тишина, собака все еще рычала. Я отпустила ее, она сразу же сбежала, а я бросилась в другую сторону. Я покинула деревню, чтобы не бродить среди трупов, среди запаха смерти. Селение было охвачено огнем, дома лежали в руинах, мне придется искать еду в другом месте. Двигаться вперед, идти, выживать, чтобы однажды найти своих родителей. Они не были мертвы, я даже мысли об этом не допускала.

Я шла по опушке елового леса, расположенного на вершине склона, у подножия которого пролегала земляная дорога. Я избегала открытых пространств, насколько это было возможно, а после бомбежки опасалась заходить в деревни и выбираться на дороги. Издалека я смотрела на крыши домов, на возвышавшийся над ними белый купол, похожий на церковь. Дорога внизу, должно быть, ведет туда.

Я услышала шум грузовика и быстро спряталась. Серо-зеленый грузовик, покрытый брезентом, появился на повороте. Я ждала, что он проедет мимо, но машина заехала на земляную дорогу, развернулась задом ко мне и остановилась. Этот маневр заинтриговал меня, потому что теперь грузовик стоял прямо перед прямоугольной ямой, глубокой и довольно широкой. Возможно, он собирался что-то выгрузить. Из грузовика вышел солдат и откинул брезент. За ним вышел еще один немец, в кепи. Он выглядел как офицер. Под брезентом я увидела детей. Солдат доставал их по одному, ставил на землю и выстраивал вдоль ямы. Я находилась с другой стороны, прямо над дорогой, и прекрасно видела всю эту странную сцену. Ребенок, который стоял ко мне ближе всего, держал в руке кусок тряпичной куклы. Эта девочка очаровала меня. Она была светловолосой, как я, а кукол я не видела уже очень давно. Я лежала на земле, за деревьями, уткнувшись носом в траву, и ждала, чтобы выяснить, зачем сюда привезли детей. Было тихо, они не разговаривали, не двигались, солдаты тоже молчали. Ребята, маленькие и большие, выглядели одинаково несчастными. Но я смотрела только на мягкую куклу в руках маленькой девочки, время от времени она прижимала ее к груди.

Дети были настолько спокойны, что у меня даже мысли не возникло, будто их собираются убить. Я только думала: почему их ставят в ряд, друг возле друга? Но вот вперед вышел офицер с оружием в руках и начал стрелять в голову каждому ребенку. Я видела, как в тишине после каждого выстрела падают тела, и была просто изумлена: если бы не грохот оружия, я бы решила, будто они падают сами по себе. Меня резко вырвало, словно желудок хотел вылезти наружу. Но я не могла отвести взгляд от этого чудовищного зрелища. Последняя девочка, та самая, что стояла ближе всех с куклой, упала, в то время как я задыхалась от страха и беспомощности.

Я хотела заорать: «Бегите! Спасайтесь!» — но я не должна была кричать. Я ничего не могла сделать. Невозможно было помочь, не подвергнув опасности свою жизнь, — это сводило меня с ума. Я билась лицом о дерево, словно пыталась навсегда запечатлеть на коже рисунок коры. Я должна сдержать ярость. Я испугалась. Несмотря на храбрость, страх никуда не пропал, он был в животе, в голове.

Солдат достал лопату из грузовика, чтобы закидать детей землей. Ребята, которые не плакали, не кричали, не пытались сбежать, постепенно исчезали в могиле. Тишина, которая наступила после выстрелов и нарушалась лишь скрежетом лопаты, была еще хуже. Грузовик уехал, а я стояла ошалевшая, со следами рвоты на лице. Я говорила себе: «Что мне делать? Может, кто-то остался в живых? Я должна была убить этого человека!» Но скорее он убил бы меня.

Я разъярилась от собственного бессилия. Я чувствовала себя почти трусом. Эти дети падали один за другим, ждали своей очереди, ничего не делая. Именно эта покорность испугала меня больше всего. Ни крика, ни попытки к бегству! Я бы обязательно попробовала! Конечно, они были ослаблены, обессилены, возможно, больны, но я не понимала их пассивности и не понимала, как человек мог совершить подобное — убить детей.

Я думала: «Немцы убивают всех, детей, женщин, мужчин, все время. Они не уважают жизнь, никого не щадят». Грузовик уже давно уехал, а я все еще была там. Меня рвало желчью и водой, и от этого болел живот. А я ошеломленно смотрела на могилу, чувствовала себя виноватой, бесилась оттого, что не могу подойти к ней и посмотреть, есть ли выжившие, раскопать тела детей. Я все равно не двигалась, потому что боялась: грузовик вернется, и все начнется сначала. Могила была большой, заполненной не до конца, там еще оставалось место…