Дмитрий Лычев - (Интро)миссия

Мне было страшно за себя. Глупец! Так просто, оказывается, ты можешь потерять голову! Нет, эти почти четырнадцать месяцев тебя решительно ничему не научили. Так подставиться из-за хуйни какой-то! Причем в прямом смысле хуйни… Я медленно брел по направлению к почте, еще не зная, кому я собираюсь звонить — просто по инерции. Я всегда ходил после бани звонить. По большей части домой, иногда — московским пидовкам. И не потому, что скучал по ним, а только для того, чтобы прервать их утренний алкогольный сон. Как правило, они ругались, снимая трубку, потом начинали щебетать о новостях; последняя монета, скрываясь в необозримом чреве телефонного автомата, освобождала клеммы, и щебетание сменялось на короткие гудки. И я почему-то был рад этому. Я никогда не доводил разговоры с московскими пидовками до конца.

Холод постепенно пробирал меня, принося тем самым отрезвление. Так же быстро, как и возбуждение, в голову вошла свежесть. Краем глаза я увидел отделившегося от нашей толпы Ромку. Он спешил на почту, за мной. Вот интересно — куда он звонить собирается? Телке, наверно — дома в деревне телефона быть не должно. Впрочем, мне всё равно, тёлке или не тёлке… И тут меня осеняет. Я убыстряю шаг и чуть ли не влетаю в кабину. Быстро набираю номер Констанции, „подруги и сплетницы намбер ван“ Москвы и Московской области, а возможно, и Центрального района России.

— Кому не спится в ночь глухую? — Констанция зевает прямо в трубку, потом, судя по паузе и слегка изменившемуся голосу, срыгивает перегаром.

— Дрыхнешь, пизда?

— Чё ты опять в такую рань?

— Не спится, голубь, по тебе тоскую.

— А-а, не пизди! Из бани, што ль, опять?

— Йа-я, натюрлихь. Чё нового?

— А-а, ничё… Нажралася вчера, как свинья поганая…

— Это я чувствую — перегаром аж сюда прет.

„Пятнашка“ падает. Заходит Ромка, видит мою спину, отвлечь боится. В зале ни души, но он становится в соседнюю кабину — мне на радость.

— Чё, правда, што ль, ничё нового? — допытываюсь я.

— Не-а.

— Хвалю за проницательность, Костик, ты угадал, я действительно из бани. Первый раз новобранцев созерцал. Слушай, если бы ты знал, какие там хуищи развешены, ты бы мигом проснулся!

Констанция висит на паузе, видимо, соображая, с чего это вдруг я обращаюсь к нему в мужском роде. „Пятнашка“ падает, и я продолжаю:

— Представляешь, один парнишка из Полтавской области: попочка — просто облизать, и всё…

— Мне здесь и своих хватает. Только вчера одного выпроводила, тоже хохла. Никак не могла нанизать себя на его агрегат…

Мне надоедает ее слушать с первого слова. Врет ведь, мерзавка! Завидует и врет. Денег больше не бросаю, только поддакиваю. В соседней кабине уже не набирают номер — тишина…

— Не знала, что и делать. Просто обнять и плакать…

На этом брехня Констанции обрывается, и я говорю „Ладно, деньги кончились, пока“ уже коротким гудкам. Сердце стучит в темпе гудков — страшно! Домой звонить не хочется. Выхожу в зал, якобы разменять рубль, и делаю как можно правдивее круглые глаза при виде Ромки. Он молчит, оглядывая меня с шапки до сапог. Я знаю, что он никому не расскажет, но убедиться в этом страсть как хочется. Ромка смущенно отступает в глубь кабинки, когда я закрываю собой вход в нее. Прикладываю палец к губам и напоминаю, что через семь минут автобус. Он кивает мне, открыв рот, но не произнеся ни слова.

В автобусе сидит напротив меня. Славик, гарант безопасности, если что, сидит рядом. Мы перекидываемся короткими репликами ни о чём. Часто смотрю Ромке прямо в его черные глазищи. Дурашка, он краснеет и отводит взгляд! Класс! Будто бы это я его застукал на почте с такими речами…

— Ну как, дозвонился? — вопрошаю с ехидцей в голосе.

— Нет, не дозвонился.

— А у меня на полуслове всё прервалось…

— Да, я слышал.

— Ах да, конечно — я забыл…

От такой наглости Ромка окончательно теряется и принимается разглядывать темные очертания домов. „Ну вот и славно, — это я уже мысленно подвожу итоги сегодняшнего утра, — теперь ты всё знаешь. И про меня, и то, что я думаю о тебе. Дай только повод, и я буду у твоих ног. Вернее, между ними“. Закуской нам служили пирожки — за шесть копеек, потому что эти были с рисом и яйцом.

— Слушай, Боб, и как можно всю жизнь пить эту гадость?

— Да просто, берешь стакан и опрокидываешь в себя…

Чёрт, он меня еще учит! Но молчу, слушаю внимательно.

— …Вот и всё, и закусываешь…

— Нет, закусывать неинтересно. Меня учили, что перед закуской, чтобы потом обратно не вышло, надо еще и волосами занюхать.