Дмитрий Лычев - (Интро)миссия

Вакханалия кончилась. Отдохнув полчаса в казарме, мы пошли на торжественный обед, который, как оказалось, отличался от будничного только наличием двух заплесневелых конфет и булочки. Съев ее, я почувствовал, что теряю силы, и сказал об этом Антону. Тот напомнил, что я лишь вчера выписался, а стало быть, должен еще чувствовать себя хорошо. Ему всё же пришло в голову померить температуру прямо за столом. Увидев, что градусник целиком и полностью подтверждает мою правоту, Антон испросил разрешения у лейтенанта отвести меня в санчасть. Никогда не забуду выражения глаз Юры, когда он вдруг увидел меня на привычном нам обеим месте. Это было выражение удивления, радости и блядства одновременно. Последнему он явно научился у меня.

Неделю я провалялся в постели. Ума не приложу, от кого Юрик мог набраться столько наглости. Он приходил в палату со шприцем и выгонял всех моих сопалатников. Сделав укол, он неизменно лобызал обе половинки единого целого, после чего нежно и томно, закрывая глаза, целовал мои пышущие жаром губы. Содомия эта не прошла для него бесследно. Как раз под Новый год он тоже слег с гриппом.

Проводы старого, такого шикарного, и встречу неизвестно что таящего в себе нового года я отмечал в казарме, куда меня отпустили на ночь, предварительно взяв слово, что я не упаду в обморок. Обещание я сдержал. Да и зачем портить людям праздник, лишний раз вспоминая „театралку“? Присосавшись к бутылке лимонада, я сидел, внимая бою курантов. Часа в два ночи сержанты оторвали нас от телевизора и отвели баиньки, даже не пожелав спокойной ночи. Впрочем, они всегда забывали это делать. Грубые, аппетитные парни… Они в ту ночь принялись глушить самогон — об этом нетрудно было догадаться, если нос исправно работал. Я лег в свою кровать (родная уже отвыкла от тепла своего хитроумного постояльца) и с удивлением открыл для себя, что у меня новый сосед. Антон поменялся местами с москвичом по имени Вадим. Это существо приглянулось мне еще на Белорусском вокзале и, если бы я знал, что он окажется моим соседом, я б еще там прозондировал почву. Вадик был черненьким, и это существенно отличало его от моих прежних любовников. Стройная и изящная фигурка обличала в нем моего будущего партнера.

Вадим поинтересовался, спокойно ли я сплю, ибо его последний сосед постоянно брыкался. Я ответил утвердительно, не забыв заметить, что мне часто снятся женщины, и я по этому случаю лезу обниматься. Вадик лишь удовлетворенно вздохнул. Или мне так показалось? Разговор перешел на более будничную и менее приятную нам тему. Оказалось, что сержанты сразу невзлюбили Вадика и стали объявлять ему наряды за малейшие проступки, которые они обычно пропускали мимо ушей и глаз. Вадим через день ходил в наряд дневальным по роте, по несколько часов подряд стоял „на тумбочке“ у входа в казарму, а вечером принимался за уборку туалетов. Дежурные по роте из числа сержантов заставляли его тереть „очко“, как ласково и возбуждающе называли они подобие унитазов. Тереть до тех пор, пока, по их выражению, „задница не будет отражаться“. Я был не прочь взглянуть в подобное отражение, но, говоря серьезно, Вадим на самом деле сильно измотался. Он даже отрубился на полуслове.

Поняв, что сон Вадика будет непробудным, я крепко прижался к нему и поцеловал его в рот. Не ощутив никакой реакции, я покрыл поцелуями всё его лицо, после чего решил, что на первый раз вполне достаточно. И это несмотря на мое неимоверное возбуждение! Под сочный мат пьяных сержантов я заснул.

Проснулся ближе к подъему от того, что ощутил упругость и силу эрегированного Вадикова прибора где-то в районе моего копчика. Я был далек от мысли, что это я ему снюсь. Скорее, мне показалось, что всё это происходит во сне. Решив никогда не просыпаться, я подвинулся еще ближе, насколько это было возможно. Наутро меня разбудил всё тот же враз пробуждающий всё живое и даже мертвое голос Антона. На сей раз он раздался где-то вдалеке. Ах, да наплевать мне было на уже ставшего противным старшего сержанта! Блеснув глазами Вадиму, я пожелал ему доброго утра. Он ответил тем же, но без аналогичного блеска. „Ничего, научишься“, — подумал я и стал одеваться.

В санчасти, куда привел меня неопохмеленный сержант Иванов, пахло самогоном и спиртом. Упившийся в доску Юрка спал на моей кровати. Я пожалел его где-то в области души и лег к нему под бочок. Остальные мои сопалатники валялись по всей комнате. Напоминало это больше всего последствия атомного взрыва. Некоторые застыли с выражением испуга на лице, другие — с жалким подобием улыбки, как в детской игре „Замри — отомри“. Врачей в этот день не было, и мы спокойно проспали до вечера. Видимо, пожелав смыть с себя запах перегара, Юрик решил пойти в душевую и, совершенно естественно, потащил туда и меня.