Дмитрий Лычев - (Интро)миссия

Опять до поезда была куча времени. Мы бродили по минским магазинам. Разумеется, он нагрузился продуктами. Вот чему я не удивился — так этому. Предложил мне понести сумку, на что я ответил отказом и пригрозил умереть под тяжестью ноши. Он чертыхнулся, навешал сумки на все свои конечности, и мы отправились на вокзал.

Поезд напоминал черную порнуху на колесах. Вагон, естественно, общий. Народу — полно. Едва успел занять полку, предназначенную для багажа. Пыли там было больше, чем жира у моего конвоира. Пару раз чихнув, я устроился поудобнее. Рано утром надо было вставать. Неужели с завтрашнего дня я непосредственно буду служить Родине? Не хотелось верить в эту бравую чушь. Уж я-то найду возможность уклониться от исполнения священного долга. Кому я должен — всем прощаю. Так говорила моя бабушка.

А с Борькой я всё же попрощался, когда ходил на склад за своей формой. Он догнал меня и попросил уделить ему пару минут. Он действительно влюбился в меня. Спрашивал, что случилось, что он сделал не так. Пришлось сказать, что я тихий шизофреник, и это был один из приступов. На самом деле он мог быть моим только на одну ночь. Одноразовый, как презерватив. Своим признанием я сделал ему больно. Но я не мог поступить по-другому. Он обиделся. Ушел с ожесточенным сердцем. Прости меня, Борька! Если бы ты всё знал, надеюсь, понял бы. Ты хороший, но мы с тобой слишком разные. Как синус с косинусом, хотя оба тригонометрические. У тебя еще будет любовь — к девушке, женщине. Ты не педик, ты просто дурачок. Похотливый дурачок. И не моя вина в том, что ЛОРовские медсестры не отдаются. Надеюсь, ты на меня не в обиде.

„Ку-ку, подъем! — прокуковал толстяк. — Одевайся быстрее, мы проспали. Сейчас выходим“.

А я и не раздевался.

Мои изящные ножки в уродливых сапогах впервые шагнули на землю Гродненской области. Вернее, сначала они ступили на платформу города Волковыска, что, впрочем, монопенисуально. Было еще темно, лишь по очертаниям домов я понял, что городок маленький. Хороший такой, спокойный. Даже странно было, что здесь тоже может быть армия. Хотя в пять утра и Москва бывает спокойной. Мы пошли вдоль железной дороги. Красиво всё-таки! Впереди огоньки. Красные в основном. И синие. Это для поездов. Хоть бы один для меня — голубой! Хотя я и не думал об этом. Куда больше меня занимало обустройство на новом месте. Надо бы поскорее убедить командира в том, что я, мягко говоря, не совсем здоров. Чтобы он с самого моего появления не испытывал никаких иллюзий. А то ведь еще и работать заставит. Толстяк, как когда-то Краснов, расписывал прелести нового места службы. Солдат и сержантов там было только двенадцать, да и то вместе со мной. Плюс двадцать с лишним офицеров и прапорщиков. И еще двенадцать тыщ солдат запаса. Но они в запасе — значит, их не имеет место быть. Как бронепоезд на запасном пути. И всё это — дорожно-комендантская бригада. Так, я уже не связист. Вот это новость! Но мне всё равно. Я здесь долго не задержусь. Госпиталь по мне плачет. Горючими слезами! Только не минский. Я спросил у борова, как у них насчет медицинского обслуживания — госпиталь, например, есть ли поблизости? Есть, родимый, как же ему не быть, раз меня сюда привезли. Хочу! Скоро буду. Не скучай, дорогой.

От этих мыслей мне стало совсем тепло на душе. Я даже не сразу заметил, что мы уже входим в калитку, открывшую для меня вид на мое новое место жительства. От вокзала — минут пять ходьбы. Ага, можно будет поживиться в вокзальном буфете. Я ж без сладкого не могу защищать Отчизну. Я ж без сладкого, как этот толстяк без того, что он вчера накупил. И какой же из него защитник? Упасть со смеху можно! Защитничек… Впрочем, и я не лучше. Зато без живота.

Территория части оказалась компактной и ухоженной. Мило всё так. Даже в сумраке видно, что здесь можно неплохо отдыхать. Ну, и служить заодно. Мы пошли по направлению к двухэтажному штабу. Толстяк постучал в запертую дверь, и вскоре из нее показалась заспанная харя дежурного по части, старшего прапорщика. Осмотрев меня с сапог до фуражки, дежурный торжественно объявил, что он и есть мой непосредственный командир. Не-ет, лейтенант в „учебке“ был намного лучше — интеллигентней хотя бы. А от этого мужлана со стойким запахом перегара можно было ожидать любой мерзкой выходки. Он стал участливо интересоваться моим самочувствием: зажил ли нос?.. И всё в этом духе. Я поблагодарил его за оказанное внимание и ответил, что нос его молитвами зажил, а вот других болезней — хоть отбавляй. „Ничего, вылечу. Через месяц забудешь все свои болячки. Я из тебя сделаю человека“. Ты б лучше из себя сделал! Хам. Скотина. Я молчал, считая ниже своего достоинства вступать с ним в прения. Собака лает — ветер носит. Взбесившись от моего молчания, он аж закричал. Это он так выразил желание взглянуть на мои сопроводительные документы. Испугавшись, что он еще и драться с больным полезет, я отдал их без единого слова. Нет, по-моему, вырвалось что-то вроде „плииз“. „Ну, иди, поспи часок-другой. Утром разберемся“. А документы у себя оставил. Как раз до подъема осилит. Там есть, что читать. Про одно только сердце — на час чтива. А будет хамить — еще что-нибудь заболит.