Анатолий Сигов - Игры хакеров

Витас вспомнил, что дед всегда пил крепкий чай, но сейчас ему, по-видимому, запретили.

– Какой-нибудь чай для сердечников.

– Есть такой, – с готовностью ответила девушка. – Одну коробку?

– Дайте две, – вместо Витаса ответил Макс.

Девушка сложила лекарства в пакет и вопросительно взглянула на Макса.

– Запишите на меня, – сказал тот и потянулся за пакетом.

На улице он отдал пакет Витасу и сказал:

– Скорейшего выздоровления твоему деду!

Выслушав благодарности, спросил:

– Как ты завтра? Придешь?

Витас вспомнил, что назавтра днем назначена встреча с американкой.

– Не знаю. Все будет зависеть от деда. Да, и уж что-то очень фантастическое она предлагает. Боюсь разочароваться.

– Все же попытайся прийти! Оля много слышала об этом проекте.

На этом они расстались, и Витас поспешил домой.

Дед дремал и открыл глаза, только когда он стал вынимать и раскладывать на столе лекарства.

– Что это? – спросил он хриплым со сна голосом.

– Лекарства.

Дед какое-то время молчал, затем спросил:

– Зачем ты покупал? Я же сказал, что сам оклемаюсь.

– Во-первых, не покупал, а мне принесли друзья. А во-вторых, тебе же врач прописал, а врачей надо слушаться.

Дед молчал и как-то странно смотрел на Витаса, как будто видел его в первый раз.

– Чаю сделать? Я принес специальный чай.

Он показал коробку деду.

– Да, – просто ответил дед.

Витас заставил деда принять лекарства, а потом они пили чай и долго молчали.

– Ты уйдешь сегодня? – наконец спросил дед.

Он отрицательно помотал головой, и опять воцарилось молчание. Нужно было как-то разрядить обстановку.

– Сегодня показывают что-нибудь интересное по телевизору?

– Найдем. В пятницу вечером всегда показывают сериалы и иногда интересные фильмы.

Разговор как-то не клеился. Витас заметил на столе фотографию деда в молодости с автоматом на плече, которой раньше не было на этом месте.

– А у тебя есть другие фотографии тех времен?

– Ничего не сохранилось, – ответил он со вздохом. – Была фотография нас с женой после свадьбы, но ее забрали с собой чекисты, когда делали обыск при аресте. Не знаю, зачем она им понадобилась.

По голосу деда Витас почувствовал, что надо соскакивать с темы.

– Ну а позже, когда ты работал в профсоюзах?

– А там я фотографировался только на документы, а потом, когда все развалилось, то собрал все в кучу и выбросил в помойку. Собственно, все это помойкой и было. Абсолютно все, во что мы поначалу верили.

Дед говорил ровным, бесстрастным голосом. Все уже перегорело, поэтому можно было продолжить тему.

– Неужели все?

– Все! – убежденно сказал дед. – Сначала мы верили, что это – отдельные явления, потом поняли, что это – система. Я иногда думаю, что если бы я в молодости знал, что будет происходить в 70-е и 80-е годы, то скорее бы ушел к лесным братьям.

– Но тебя бы убили.

– Это случилось бы сразу. А так нас убивали морально, разъедая души, долго и мучительно.

Многое для Витаса было непонятно. 70-е и 80-е годы прошлого века – это так давно! И вроде бы войны тогда не было.

– А что тогда было? Что случилось?

– В том-то и дело, что ничего. Мы просто стали катиться вниз, понимали это и ничего не могли поделать. Мы говорили одно, думали другое, а делали третье. Я вспоминаю, как мне было стыдно, когда я украдкой тащил свой профсоюзный паек мимо магазина, где люди часами простаивали за синюшными курами.

Витас не мог представить себе, что куры бывают синего цвета, почему за ними нужно «простаивать», и уж совсем его поразило слово «паек», которое ассоциировалось у него с лагерями для преступников.

Дед говорил с удовольствием, и он его не прерывал. Может быть, за долгие годы заточения в квартире с высокими потолками он мог наконец поговорить с живым человеком, даже если этот разговор был скорее похож на монолог. Витасу оставалось лишь направлять его и не давать сбиться на темы, которые могли бы взволновать и повлиять на сердце.

Незаметно наступил вечер. Телевизор они не включали. Дед опять принял лекарство, и чувствовалось, что он утомился. От ужина он отказался, да и ужинать, в представлении Витаса, было нечем. Потом позвонил отец, выспрашивал что-то у деда и пообещал заехать на следующий день.

В кровать он лег непривычно рано, убедившись, что дед уже заснул. Витас лежал с открытыми глазами и обдумывал то, что успел рассказать ему дед. С грустью он подумал, что, очевидно, дед считал, что жизнь прошла зря, и, может быть, единственное, что все еще удерживало его на земле, – это он, Витас. Но дед явно сдал за последнее время, и его следовало беречь.