Джулз Денби - История Билли Морган

Софи долго и зло расписывала Натти. Он ей действительно не понравился. Для него у нее не нашлось ни единого доброго слова. Даже миссис Скиннер вышла лучше, превратившись в излюбленный стереотип «Кларион»: достойная представительница рабочего класса, убитая горем мать, поддерживающая свою безнадежную невестку Джас и пребывающая в отчаянии от выходок кошмарного внука.

Все это было весьма скверно. И тут я дошла до того места, где говорилось обо мне; я прочла с определенным эгоистическим интересом. Увидеть себя в печати, да еще в первый раз – это довольно чудно, как минимум.

Со своеобразной, старомодной любезностью Билли, – как она попросила себя называть, – проводила меня в свой дикий, запущенный, крошечный садик. Приземистая, коренастая, облаченная во все черное, с прошлым гангстерской девицы, она в первую минуту отпугивает человека, но ее полная страданий жизнь – в ветхом домике, где она обитает с многочисленными кошками, вражда с соседями, ее подавленность – скорее вызывают симпатию и искреннюю жалость. Неудивительно, что она изо всех сил пытается стать частью семьи Джасмин Севейдж. Как сказала сама Джасмин, они с Билли настоящие сестры. Жизни обеих разрушил жестокий феномен Пропавших…

И так далее, и так далее. Не так уж много. О том, как трогательно я защищаю «Ангелов Ада» с намеком на то, что я, увы, введена в заблуждение и морально неустойчива, и как я покупаю привязанность Джас, по первому требованию давая ей деньги на наркотики. Меня использовали в качестве скорбного, заламывающего руки греческого хора, для усиления эффекта от рассказа о том, как ломаются люди, когда их любимые сматываются. Софи не сочла нужным упомянуть, что я разведена, как и миллионы других людей, и вовсе не столь уж одинока. Это испортило бы эффект. Так что в статье меня разместили на той ступени эволюции, которая находится чуть выше полного дерьма. Ничтожная, жалкая страхолюдина, живущая замкнутой жизнью, как ведьма, в лачуге, где воняет кошками.

Там были еще фотографии – хорошие, но ни одна не могла сравниться с той, что на обложке. На одной были Джас и Натти – он нервничал, а оттого казался задумчивым и угрюмым; на другой фотографии – Полин Скиннер, нельзя было не заметить выдающееся декольте и высокие, леопардовой расцветки, ботинки. Она выглядела старой и обрюзгшей; боже, она будет в ярости. Были и коллажи из фотографий Пропавших Без Вести в качестве иллюстрации, в том числе и снимок Терри – они взяли любимую фотографию миссис Скиннер. Она выглядела подозрительно отретушированной, сглажены брюзгливая усмешка, небритая неряшливость и суженные, лживые глаза. Статья заканчивалась громогласным призывом – покончить со скандалом вокруг Пропавших и спасти жизни, разрушенные безразличием и коррумпированностью властей – неких абстрактных властей, «Кларион» обошелся без уточнений, плюс какая-то контактная информация, телефоны доверия и адреса организаций («Если вы столкнулись с одной из проблем, поднятых в статье…») и финальным дифирамбом старому, доброму защитнику угнетенных – «Кларион».

Я осторожно отложила журнал и снова посмотрела на эту изумительную фотографию. Затем в пугающей тишине поднялась и посмотрела на себя в кухонное зеркало. Я понимала, это не имеет значения, не стоит из-за этого беспокоиться, но все же – какой видят меня люди? Грузная, эксцентричная старая сука в черных мужских шмотках, ведущая бесплодную, одинокую жизнь старой девы? А мой славный дом – может, я обманываюсь и просто не вижу, какой он дерьмовый на самом деле? Я и представить себе не могла, насколько это будет больно, и никакие проклятия в адрес тупой маленькой коровы-репортерши не помогали.

Тишина не прекращалась, она растянулась, как старая резинка, перед тем как лопнуть со щелчком. Я начала понимать, какой ужас бездумно навлекли на нас Софи и ее боссы. О чем, ради всего святого, я думала, это допустив? Я, должно быть, сошла с ума. Мне следовало прекратить все, едва заслышав намек. Но нет: я подумала, что смогу держать все под контролем, как всегда. Какой же я была дурой: тупой, эгоистичной, чертовой дурой. Я была задета, мои чувства и моя гордость уязвлены, но Джас и, боже мой, Натти… Невыносимо даже думать об этом. Я с ужасом поняла, какие чудовищные последствия вызовет эта мерзость, появившаяся в национальной газете.

Джас превратится в своего рода злосчастную знаменитость, обретет славу на чертовы пятнадцать минут. Весь район, весь мудацкий Брэдфорд – статью наверняка перепечатает местная газета – будет улюлюкать и насмехаться над ней, жестокость толпы, преследующей беспомощную жертву. Ей, наверное, придется переехать, срочно пройти курс реабилитации… Я отчаянно размышляла, пытаясь во всем разобраться, предугадать, что еще может случиться, с чем мне придется вскорости столкнуться, чтобы оно не застигло меня врасплох. Может ли городской совет ее выселить? Смогу ли я вытерпеть ее, пока все не уляжется? Не придет ли в голову полицейским шишкам сделать ее козлом отпущения из-за такой паблисити? Я знала, что уличных патрульных не заботит мелкая рыбешка, вроде Джас, но их боссы, получив от тупоголовых членов парламента приказание очистить улицы, с оглядкой на прессу, они могут ухватиться за такое и… Господи, это все равно, что пытаться засунуть пасту обратно в тюбик… Чем больше я об этом думала, тем непонятнее и туманнее все становилось.