Лоран Годе - Солнце клана Скорта

Пакетбот причалил, и мы в восторженном настроении покинули его. В радости и нетерпении. Нужно было пройти в зал ожидания. Но это нас не огорчило. Мы стали в очередь, она казалась бесконечной. Нас не смутил такой странный прием, но мы просто не поняли, для чего это. Все происходило медленно. Нас направляли к одной стойке, потом к другой. Мы жались друг к другу, боясь растеряться. Проходили часы, а толпа, казалось, все не рассеивалась. Все топтались на месте. Доменико все-таки пробивался вперед. И наконец он объявил нам, что сейчас мы пойдем на медицинский осмотр и что нужно будет показать язык, несколько раз глубоко вздохнуть и, если потребуют, без боязни расстегнуть сорочку. Со всем этим следовало смириться, но ничто не задевало нас, мы готовы были ждать не один день, если так нужно. Ведь Америка уже вот она. Стоит только протянуть руку.

Когда я уже прошла осмотр врача, он вдруг жестом остановил меня. Посмотрел мои глаза и, ничего не сказав, мелом сделал на руке какую-то пометку. Я хотела спросить, что это значит, но он рукой показал мне, что я должна пройти в соседний зал. Другой врач выслушал меня. Долго выслушивал. Задал несколько вопросов, но я их не поняла и не смогла ответить. Я была совсем девчонкой, дон Сальваторе, и колени у меня дрожали перед этими иностранцами, которые рассматривали меня, словно какое-то домашнее животное… Немного погодя подошли мои братья. Им пришлось поспорить, чтобы им разрешили пройти.

Только когда пришел переводчик, мы поняли, из-за чего возник спор. У меня обнаружилась какая-то инфекция. И правда, уже несколько дней на судне я чувствовала себя больной. Меня лихорадило, мучил понос, были воспаленные глаза, но я думала, что это пройдет. Я была девчонка, которая направлялась в Нью-Йорк, и мне казалось, что никакая болезнь не поразит меня всерьез. Переводчик говорил долго, но я поняла только одно: для меня путешествие закончилось здесь. Земля разверзлась под моими ногами. Я была отказницей, дон Сальваторе. Все было кончено. Сгорая от стыда, я опустила голову, чтобы не встретиться взглядом с братьями. Они молчали. Я смотрела на длинную вереницу эмигрантов, которые проходили мимо нас, и думала лишь об одном: «Все те, кто проходят, даже эта тщедушная женщина, вон та, даже старик, который, может быть, умрет через два месяца, все они идут, а я, почему не я?»

Переводчик заговорил снова: «Вы вернетесь… судно бесплатно… никаких проблем… бесплатно…», и других слов у него не было. И тогда Джузеппе предложил Доменико продолжить путь одному: «Мими, ты иди. А я останусь с Миуччией».

Я молчала. Здесь разыгрывалась наша жизнь. В этом споре, происходящем между двумя комнатами. Наша жизнь на грядущие годы. Но я молчала. Я не могла говорить. У меня не было сил. Мне было стыдно. Только стыдно. Я могла лишь слушать и полагаться на братьев. На кону стояли три наши жизни. По моей вине. Все зависело от того, что они решат. Джузеппе повторил: «Так будет лучше, Мими. Ты проходишь, ты там справишься и один. А я останусь с Миуччией. Мы вернемся на родину. Мы воссоединимся позже…»

Казалось, прошла целая вечность. Поверьте мне, дон Сальваторе, за эту одну минуту я повзрослела на многие годы. Все висело в воздухе. Я ждала. Время, за которое судьба, наверное, взвесив три наши жизни, выбрала то, что ей показалось лучшим. И тогда заговорил Доменико. «Нет, — сказал он. — Мы вместе приехали, вместе и уедем». Джузеппе еще попытался возразить, но Доменико оборвал его. Он принял решение. Стиснув зубы, он резко взмахнул рукой и произнес слова, которые я не забуду никогда: «Или все трое, или никто. Они не хотят нас. И пусть катятся…»

Эксгумация тела Немой и его перезахоронение потрясло Монтепуччио. Отныне этот холмик вскопанной земли за оградой кладбища, о котором знали все, являл собой неприемлемую бородавку на лице деревни. Жители Монтепуччио боялись, что в конце концов это станет всем известно. Что новость распространится и вся округа станет показывать на них пальцем. Боялись, что станут говорить, будто в Монтепуччио плохо хоронят мертвых. Что в Монтепуччио кладбищенская земля перекопана, как в поле. Эта незаконная, вдали от других, могила была для них как бы постоянным упреком. А дон Карло пребывал в гневе. Он повсюду кричал оскорбления в адрес воров, которые, как он говорил, грабят могилы. По его словам, Скорта перешли все границы. Раскопать могилу и вытащить тело из его последнего пристанища — так могли поступить только безбожники! Он никогда даже подумать не мог, что в Италии окажутся такие варвары.