Стивен Кинг - Ученик дьявола

Мурашки вдруг пробежали по коже, словно он вошел в какую-то заветную комнату памяти, где не успокоились старые мертвецы и гуляли старые призраки. Как это может быть, даже сейчас, здесь, в этой чистенькой больнице, спустя тридцать лет, после окончания тех мрачных времен?

Он отвернулся от старика на соседней кровати, и вскоре почувствовал, что снова хочет спать.

«Это шутка твоей памяти, поэтому мужчина кажется знакомым. Это просто твой мозг тебя развлекает, как пытался развлечь тебя в…»

Но не надо об этом думать. Нельзя себе позволять об этом думать.

Засыпая, он вспомнил, как похвастался Хейде (но не Лидии, она не похожа на Хейду, которая всегда ласково улыбалась, едва он надувал щеки и важничал): у меня хорошая память на лица. И вот представился случай проверить, так ли это. Если он действительно когда-нибудь встречал человека с соседней кровати, то он сможет вспомнить когда… и где.

Уже в плену сна, покачиваясь на его волнах, Морис подумал: «Может быть, я встречал его в лагере».

Это было бы очень странно — ирония судьбы, как говорится.

Чьей судьбы? — спросил себя Морис Хейзел и заснул.

Тодд закончил год вторым по успеваемости и выступал на выпускном вечере с приветственной речью, наверное из-за невысокой оценки по тригонометрии, к экзамену по которой он готовился в тот злополучный вечер, когда у Дуссандера был приступ. Его итоговая оценка сползла до 91 балла, на одну десятую не дотянув до пятерки.

Через неделю после выпускного бала Баудены пришли навестить мистера Денкера в больнице. Тодд ерзал на месте во время обмена любезностями, всех этих «спасибо» и «ну, как вы себя чувствуете», и был ужасно рад, когда мужчина с соседней кровати попросил его подойти на минуту.

— Извини меня, — словно оправдываясь, сказал он. Его тело было в гипсе и почему-то соединено с системой блоков и растяжек. — Меня зовут Морис Хейзел. У меня сломан позвоночник.

— Это ужасно, — печально проговорил Тодд.

— Он говорит «ужасно»! У мальчика явный дар к преуменьшению.

Тодд начал извиняться, но Хейзел поднял руку, слегка улыбаясь. У него было бледное и усталое лицо, как у всех стариков в больнице в ожидании больших перемен — и не к лучшему. В этом, как думал Тодд, они с Дуссандером похожи.

— Не надо, — сказал Морис. — Не надо отвечать за неловкое замечание. Ты — посторонний. А постороннему разве обязательно быть в курсе моих проблем?

— «Человек — не остров в океане»… — начал было Тодд, и Морис рассмеялся:

— Он мне еще цитирует Донна! Какой умный мальчик! А что твоему другу, ему очень плохо?

— Да нет, доктора говорят, что все нормально, учитывая его возраст. Ему семьдесят девять.

— Такой пожилой? — воскликнул Морис. — Он не очень разговорчив, но из того, что рассказал, я понял, что из эмигрантов. Как и я. Я — поляк. По рождению. Из Радома.

— Правда? — вежливо сказал Тодд.

— Да. Знаешь, как в Радоме называют оранжевые крышки люков?

— Как? — спросил Тодд, улыбаясь.

— Джонсоновки, — ответил Морис и засмеялся. Тодд засмеялся тоже. Дуссандер посмотрел на них, вздрогнув от звука и нахмурившись. Потом Моника что-то сказала, и он снова повернулся к ней.

— Твой друг из эмигрантов?

— Да, — подтвердил Тодд. — Из Германии. Из Эссена. Вы знаете такой город?

— Нет, — ответил Морис, — но я один раз был в Германии. Интересно, он был на войне?

— Не могу сказать, — глаза Тодда стали холодными.

— Нет? Впрочем, не важно. Это было давно, та война. Через пару лет в этой стране появятся люди, по закону имеющие право быть президентом, — президентом! — и родившиеся уже после войны. Для них «чудо Данкера» все равно, что поход Ганнибалла на слонах через Альпы.

— А вы были на войне? — спросил Тодд.

— Можно сказать, что в некотором роде да. Хорошо что ты, мальчик, навестил старика, — двух стариков считая меня.

Тодд скромно улыбнулся.

— А сейчас я устал. Я, наверное, посплю.

— Надеюсь, что вам скоро станет лучше, — пожалел Тодд.

Морис кивнул, улыбаясь, и закрыл глаза. Тодд вернулся к кровати Дуссандера. Его родители уже собирались уходить: отец поглядывал на часы и говорил с притворным огорчением, как сильно он опаздывает. Но Морис Хейзел не спал, не мог заснуть, даже не надолго.

Через два дня Тодд пришел в больницу один. На этот раз Морис Хейзел, запакованный в гипс, крепко спал.

— Ты хорошо справился, — тихо сказал Дуссандер, — Ты потом заходил в дом?

— Да, я положил на место шкатулку и сжег проклятое письмо. По-моему, это письмо никого особо не интересовало, и я боялся… Я не знаю, — Он пожал плечами, не в силах объяснить Дуссандеру свой интуитивный суеверный страх перед этим письмом, боязнь того, что в дом случайно войдет кто-то, кто умеет читать по-немецки и сможет заметить в письме ссылки на события десяти-или даже двадцатилетней давности.