Стивен Кинг - Ученик дьявола

Дуссандер подошел к шкафу и открыл дверцу. Потом, сдвинув вешалки вправо, протянул руку в темноту и извлек игрушечную форму. Она свисала с руки, как кожа стервятника. Он прикоснулся к ней другой рукой. Коснулся… и погладил ее.

Спустя некоторое время стал медленно надевать форму, не глядя в зеркало, пока не застегнул все пуговицы, не затянул ремень (и не застегнул на молнию ширинку).

Только тогда посмотрел на себя в зеркало и кивнул.

Затем вернулся в кровать, улегся и выкурил еще сигарету. Когда докурил, почувствовал, что хочет спать. Погасил лампу, не веря, что это так легко. Через пять минут уже спал, и на этот раз без сновидений.

Февраль 1975 г.

После обеда Дик Бауден достал коньяк, который Дуссандеру ужасно не понравился. Но, конечно, он широко улыбнулся и экстравагантно похвалил его. Мальчику мать подала жидкий шоколад. Мальчик вел себя необычайно тихо во время всего обеда. Напряжен? Да. По какой-то причине он казался очень напряженным.

Дуссандер очаровал Дика и Монику Бауден сразу же, как только они с Тоддом вошли в дом. Мальчик сказал родителям, что зрение у мистера Денкера намного хуже, чем оно было на самом деле (из-за чего бедняге Денкеру и понадобилась собака-поводырь, сухо подумал Дуссандер), потому что этим объяснялась необходимость в чтении вслух, чем предположительно он и занимался. Дуссандер тщательно следил за этим, и как ему казалось, проколов не было.

Он надел свой лучший костюм, и хотя вечером было сыро, его подагра была к нему милостива — ничего кроме редких, коротких приступов. Непонятно, почему мальчик просил его оставить дома зонт, но Дуссандер настоял на своем. В любом случае, это был приятный и довольно волнующий вечер. Ужасный коньяк или нет, но Дуссандер не обедал вне дома уже лет девять.

За обедом они обсуждали «Эссен мотор уоркс», проблемы восстановления послевоенной Германии — Бауден задал несколько интеллигентных вопросов об этом и был, похоже, доволен ответами, — и произведения немецких писателей. Моника Бауден спросила, как случилось, что он приехал в Америку так поздно, и Дуссандер, приняв соответствующее близорукости выражение скорби, рассказал о смерти своей вымышленной жены. Моника Бауден выразила искреннее сочувствие. И вот теперь за абсурдным коньяком Дик Бауден сказал:

— Если это слишком личный вопрос, мистер Денкер, то, пожалуйста, не отвечайте… но мне интересно, что вы делали во время войны.

Мальчик слегка насторожился.

Дуссандер улыбнулся и стал наощупь искать сигареты. Он их прекрасно видел, но нельзя было допустить ни малейшего прокола. Моника вложила сигареты ему в руку.

— Спасибо, дорогая леди. Обед был превосходным. Вы отлично готовите. Моей жене так не удавалось.

Моника поблагодарила, она была взволнована. Тодд посмотрел на нее раздраженно.

— Нет, совсем не личный, — ответил Дуссандер, зажигая сигарету и поворачиваясь к Баудену. — Я был в запасе с 1943, как все годные мужчины, но слишком старый для участия в военных действиях. К тому времени на стенах третьего рейха уже был написан приговор безумцам, создавшим его, вернее одному конкретному безумцу.

Он задул спичку и смотрел серьезно.

— Большое облегчение пришло, когда волна пошла против Гитлера. Огромное облегчение. Конечно, — и тут он обезоруживающе, как мужчина с мужчиной, переглянулся с Бауденом, — такие чувства нельзя было выражать открыто.

— Думаю, да, — с пониманием отозвался Бауден.

— Да, — печально произнес Дуссандер, — Только тайно. Я помню однажды мы четверо или пятеро, все друзья, зашли выпить в местный кабачок. Тогда уже не всегда был шнапс или пиво, но в ту ночь было и то, и другое. Мы все знали друг друга почти двадцать лет. Один из нас — Ганс Гасслер — упомянул мимоходом, что фюреру плохо посоветовали открыть фронт против русских. Я сказал ему: «Ганс, ради Бога, думай, что ты говоришь!». Бедный Ганс побледнел и тут же сменил тему. А через три дня он исчез. Больше я его не видел, и, насколько знаю, никто из сидевших с нами в тот вечер тоже.

— Какой ужас! — воскликнула Моника, — Еще коньяку, мистер Денкер?

— Нет, спасибо, — он улыбнулся ей, — Моя жена часто повторяла поговорку своей матери: «Нельзя злоупотреблять блаженством».

Тодд еще сильнее нахмурился.

— Вы думаете, его отправили в концлагерь? — спросил Дик. — Вашего друга Гесслера?

— Гасслера, — мягко поправил Дуссандер. Он посерьезнел. — Многих туда отправили. Концлагеря… они еще тысячу, лет будут позором для немцев. Вот уж, действительно, наследство Гитлера.