Уинстон Грум - Гамп и компания

— Ах ты боже мой! Ах ты боже мой! — орет он, стартуя на полном газу. Я позволяю Ванде еще секунду-другую за ним гнаться, а потом отзываю ее назад. Когда мы последний раз видели этого служителя закона, он несся прямиком к памятнику Вашингтону. Ден снова подбирает конец привязи, и мы выходим из дверей вокзала на станции «Юнион», причем Ден усиленно стучит по асфальту своей палкой.

— Порой человеку приходится постоять за свои права, — говорит он.

Я спрашиваю Дена, что мы будем делать дальше, и он говорит, что нам надо добраться до парка Лафайета, что напротив Белого дома. По его словам, это самый славный участок общественной собственности в городе, а также главное место, где народу вроде нас позволяют встать лагерем и заняться своими делами.

— Нам только понадобится транспарант, — говорит Ден. — Тогда мы станем законными протестующими, и никто нас уже оттуда не выгонит. Мы сможем жить там столько, сколько захотим.

— А какой транспарант?

— Да без разницы. Главное, чтобы он был против того, за что стоит президент.

— А за что он стоит? — спрашиваю.

— Ну, мы что-нибудь такое придумаем.

Так мы и сделали. Я нашел охрененный кусок картона, потом мы купили за двадцать пять центов толстый фломастер, и Ден сказал мне, что написать на транспаранте.

— Ветераны Вьетнама против войны, — говорит он.

— Но война-то уже закончилась.

— Для нас — нет.

— Да, но уже десять лет, как…

— Насри на это, Форрест. Мы просто скажем, что все это время здесь были.

В общем, добрались мы до парка Лафайета, что напротив Белого дома. Там были всевозможные протестующие, а также бродяги и нищие. У всех имелись транспаранты, некоторые ходили по улице и орали, а многие поставили в парке небольшие палаточки или соорудили домики из картона, чтобы там жить. В самом центре там был фонтан, откуда народ брал воду, и два-три раза в день все скидывались и посылали кого-нибудь купить дешевые бутерброды и суп.

Мы с Деном решили обосноваться в углу парка, и кто-то сказал нам, где здесь магазин электроприборов. Мы сходили туда, прихватили пару коробок от холодильников, и они стали нашими домами. Один из чуваков порадовался тому, что наступила зима. Он сказал, что когда начинает теплеть, парковые службы непременно в самой середине ночи врубают систему дождевальных установок, чтобы всех оттуда выкурить. Парк Лафайета теперь вроде как изменился с тех пор, как я последний раз здесь был — или по крайней мере изменился дом президента. Теперь вокруг него стоит железная ограда с бетонными столбами через каждые несколько футов, и там взад-вперед расхаживает вооруженная охрана. Похоже, президент больше ни с кем не хочет видеться.

Мы с Деном взялись клянчить деньги у прохожих, но не слишком много народу откликалось. К концу дня у нас набралось всего три бакса. Я начал беспокоиться за Дена. Он без конца кашлял, сделался жутко тощим и все такое прочее. Тут я вспомнил, что когда мы возвращались домой из Вьетнама, он отправился в госпиталь Уолтера Рида, и там его подлечили.

— Нет, Форрест, я даже слышать об этом месте не хочу. Они уже один раз меня подлечили, и посмотри, куда меня это завело.

— Но, Ден, — говорю я, — тебе совсем ни к чему страдать. Ты еще молодой человек.

— Молодой человек, черт побери! Я ходячий труп — ты что, идиот, этого не видишь?

Я пытался его уговорить, но без толку. Он наотрез отказывался возвращаться в госпиталь Уолтера Рида. Ту ночь мы провели в коробках, и в парке Лафайета было чертовски тихо и темно. Сперва мы хотели найти коробку для Ванды, но затем я решил, что ей лучше спать с Деном, потому как она могла его согреть.

— Слушай, Форрест, — какое-то время спустя говорит Ден. — Я знаю, ты думаешь, что я стырил все деньги из креветочного бизнеса. Верно?

— Не знаю, Ден. То есть, мне так другие люди говорили.

— Короче, я этого не делал. Когда я оттуда свалил, там уже нечего было тырить.

— А как насчет отъезда в большом лимузине с девушкой? — спрашиваю. Я просто должен был его об этом спросить.

— Это все ерунда. Просто у меня в банке оставались какие-то последние деньги. И я прикинул — да что за черт? Если я намерен совсем разориться, я вполне могу сделать это стильно.

— Но что же тогда случилось, Ден? То есть, у нас в том бизнесе была чертова уйма денег. Кому они достались?

— Триблу, — говорит он.

— Мистеру Триблу?

— Ну да. Этот сукин сын с ними сбежал. Вернее, именно он должен был это сделать, потому как кроме него этого сделать никто не мог. У него были все счета и тому подобное, и после того, как твоя мама умерла, он всем заправлял. В один прекрасный день он говорит всем, что на этой неделе на зарплату денег не хватит, но что, мол, потерпите немного, и деньги найдутся. А на следующей неделе этот сукин сын свалил!