Василий Аксенов - Ожог

Мартин перекрестил Гурченко. Потом оба они встали на колени перед алтарем и закончили молитву:

– Adveniat regnum Tuum! Fiat voluntas Tuum sicud celli et in terra: Pater nostrum quoti diano donobis bodies et demita nobis debit nostra sicud et nos debitimus deditorius nostra! Et nе nos indicus in tentantione sed libero nos a malo! Amen!

Алтарик состоял из трех частей, как зеркало-трельяж. Нa левой дощечке была наклеена открытка-репродукция картины «Снятие с креста», на правой – репродукция «Сикстинской мадонны», а в середине не очень-то умелой рукой прямо на фанере было нарисовано распятие.

Толя стоял в дверях за спинами коленопреклоненных и смотрел на голую, гладко выбритую голову Мартина и буйную шевелюру Сани Гурченко. Он знал уже давно, что Мартин верующий, что он молится, что у него есть этот складной алтарик и крохотная Библия и четки. Все это было в таком немыслимом диком противоречии с Толиным спортивно-комсомольским идеалом, с его желанием стать средним «здоровым членом общества», все это было так стыдно, что Толя старался этого как бы нe замечать и, уж конечно, не задавать никаких вопросов.

Между тем Мартин ему нравился. Он был всегда очень бодр, этот Мартин: переступал порог, сдирал с бровей сосульки, показывал большие зубы, весело говорил:

– Мороз весьма крепчал, дети мои!

Он приносил из начальственных домов вкусные продукты, деньги, кое-какие шмотки. Иногда он играл на флейте, сидел перед морозным окном и выводил какую-нибудь тихую старомодную мелодию. Толя привязался к нему, хотя и отчаянно стыдился этого члена своей новой семьи, которого уж никак не предполагал здесь встретить, когда летел с материка к маме. Какой неожиданный человек – немец, зек, гомеопат, католик! Церковь, католичество казались Толе чем-то старым и порочным, какой-то немочью с дурным запахом. Ладно, Толя решил не задавать вопросов, он уже обжегся здесь на вопросах, ладно, оставим это Мартину, ведь он все-таки достаточно уже старый.

И вдруг сегодня Толя увидел, как ловкий дерзкий парень почти его лет, эдакий Ринго Кид из фильма «Путешествие будет опасным», преклоняет колени перед католическим алтарем, и Мартин осеняет его крестом, и вместе они шепчут латинские слова молитвы! Неужели Саня тоже верующий католик? А Мартин? Быть может, он не просто католик, но еще и священник, патер? Куда я попал?

– Вот эта рама у вас поехала, Филипп Егорович? – спросил Саня, вставая.

Мартин выложил из баула на стол коробку шпротов и бутылку портвейна.

– Я вижу, вы уже познакомились с Анатолием?

– Между прочим, при довольно странных обстоятельствах, – пробормотал Толя.

– Что произошло? – насторожился Мартин.

– Да ничего особенного! – махнул рукой Саня и лукаво подмигнул Толе – не выдавай, мол. – Возле бани кто-то бросил пачку чая в женский этап, ну вертухаи и подняли там хипеш…

– Надеюсь, это не ты бросил, Саня?

– Что вы, Филипп Егорович!

– Будьте осторожны, дети мои. – Мартин снял очки, протер их и снова водрузил на нос. – Будьте весьма осторожны!

– Это вы кому рекомендуете? – с неожиданной для самого себя злостью спросил Толя.

Злость его была понята. Саня посмотрел на него очень пристально, заметил на пиджаке комсомольский значок, усмехнулся, ничего не сказал и полез на подоконник со своим инструментом. Мартин тоже ничего не сказал, а только лишь быстро взглянул на часы и сел к столу, положив перед собой на скатерть свои руки. Вино и шпроты остались неоткрытыми. Что касается полноправного ученика магаданской сред-. ней школы, члена ВЛКСМ, игрока сборной молодежной команды города по баскетболу, то он удалился в свой угол, за ширму, сел на койку и открыл учебник литературы академика Тимофеева.

Не видя букв, он держал перед собой книгу и думал о событиях последних дней: о позоре с брюками и о разбитой губе, о ремне полковника Гулия, об одеколоне «Русалка», о храме якута Перфиши, об алтаре, о распятии… Кто Его распял?! Почему он Сын Божий? Как Он воскрес? Почему к нему обращаются униженные люди? Кто я и к кому мне обращаться? Откуда я пришел в этот мир и куда уйду? Я чувствовал близость ужаснейшего порога, за которым – пронзительный страх непонимания, мучительное сознание своей малости, ничтожности, никчемности в невероятном мире солнц и планет. От мыслей этих можно было избавиться, лишь только сильно тряхнув головой.

Стучал молоток. Дребезжали стекла. Флейта где-то в отдалении тоненько-тоненько выводила мелодию «Шотландской песни» Бетховена. Потом наступила тишина. Толя понял, что в комнате никого нет, и приступил к приготовлениям.