Марк Фрейдкин - Опыты

И первое, что я увидел, когда меня ввели в так называемую поднадзорную палату, в общем-то оправдало мои ожидания — на ближайшей койке лежал солидный интеллигентного вида мужчина с бородой и во весь голос с чувством исполнял песню «Когда поет далекий друг, то сокращаются большие расстоянья». Меня, правда, немного смутило, что при этом он совершенно открыто и, я бы даже сказал, несколько демонстративно мастурбировал, но я не придал этому большого значения.

Здесь следует отметить, что помимо «делириков», которые после 2–3 дней ужасного бреда и горячки проходят добровольно-принудительный курс антиалкогольного лечения антабусом (это у них называется «попасть под автобус») уже в абсолютно нормальном состоянии, в 8-м отделении находилось еще и несколько «хроников», то есть людей, которые, ввиду тяжести и необратимости их психического состояния, содержатся в стационаре бессрочно. И исполнитель песни «Когда поет далекий друг», безусловно, относился к их числу. Причем в большинстве своем те «хроники», каких я увидел в 8-м отделении, совсем не походили на опасных сумасшедших и, как мне кажется, совершенно не нуждались в постоянном надзоре и изоляции от общества. Это были апатичные, малоподвижные и безвозвратно погруженные в себя люди, абсолютно безучастные к происходящему вокруг и не позволявшие себе ничего из ряда вон выходящего, за исключением разве что беспрерывных публичных мастурбаций — развлечения, на мой взгляд, достаточно невинного и вполне безопасного для окружающих.

Так вот, меня определили как раз в ту палату, где помещались «хроники» и только что поступившие «делирики» (этих последних по мере выхода из транса переводили в другие палаты). И если состав «хроников», естественно, оставался неизменным, то контингент «делириков», натурально, обновлялся каждые несколько дней, и среди них попадались даже такие горячие ребята, что успевали за полтора месяца, проведенные мной в 8-м отделении, отлежать в поднадзорной палате, перейти в общую, пройти там курс лечения, выйти на свободу и снова вернуться «на щите» в поднадзорную палату.

По сравнению с общими палатами поднадзорная имела целый ряд довольно существенных преимуществ и привилегий. Начать с того, что там круглые сутки горел свет и курить разрешалось прямо в койке. Для такого завзятого курильщика и полуночника, как я, эти вольности были весьма кстати. Кроме того, если общие палаты после подъема сразу запирались на замок и несчастные алкоголики были вынуждены целыми днями толочься в коридоре и в курилке, то счастливые обитатели поднадзорной палаты могли оставаться в постелях сколько им заблагорассудится. В первую очередь это относилось ко вновь поступившим «делирикам», которые во время своего недолгого пребывания в поднадзорной палате были, как правило, попросту привязаны к койкам. Опять же статус пациента поднадзорной палаты категорически освобождал его обладателя от всех видов трудотерапии и вообще от соблюдения какого бы то ни было распорядка дня. Короче говоря, как выражался Й.Швейк, «там была такая свобода, что и социалистам не снилась!»

Все это более чем позволяло мне вести мой излюбленный образ жизни — днем спать, а ночью, когда под воздействием успокоительных препаратов смолкали жуткие вопли «делириков» и прекращалась сосредоточенная мастурбация «хроников», самозабвенно предаваться творческому процессу. Я работал в то время над очередным циклом трагедийной любовной лирики «Конец игры», каковому циклу я даже собирался дать подзаголовок «лирик среди делириков» (по аналогии со знаменитым произведением В.Жуковского «Певец во стане русских воинов»)

Вдобавок мой лечащий врач совершенно не представлял себе (и его можно понять), чем и от чего меня лечить, и поэтому в своих назначениях ограничивался только изрядной дозой барбамила на ночь. Но в те далекие годы мой организм был еще настолько крепок, а творческое либидо — настолько сильно, что никакие снотворные не могли помешать моим вдохновенным ночным бдениям. Правда, недели через две меня уже совсем собрались переводить в общую палату, и только отчаянно спекулируя на том, что в моей истории болезни я фигурировал как «эсэсовец» («СС» — склонен к суициду), мне удалось этого избежать.

Ну, а что касается пресловутой культурной жизни, то, ввиду специфического контингента обитателей 8-го отделения, к ней можно было отнести разве что небольшие театрализованные представления, во время которых кучка молодых и одуревших от скуки и безделья «делириков» вытаскивала в холл кого-нибудь из наиболее безответных «хроников» в самом непристойном и непотребном виде, причем их изобретательность в этих развлечениях поистине не знала границ. Естественно, я предпочитал не принимать участия в подобных забавах и даже несколько раз (вполне, впрочем, безуспешно) пытался их пресечь.