Сандро Веронези - Спокойный хаос

Вот так: теперь из этого окна я смотрю на точку в мире, где в последнее время проходят мои дни, но впервые меня там нет. Моя машина, двери школы, скверик: если смотреть на них отсюда, кажутся самыми обыкновенными.

— Извините, доктор, но мне надо бы взглянуть, как там соус.

Он исчезает за дверью в другом конце комнаты. Само собой разумеется, что в эту минуту целая куча вопросов атакует мое сознание (Кто этот человек? Зачем он меня пригласил на обед? Откуда ему известны подробности обо мне? И так далее, и так далее). Но этот его разобранный быт производит на меня настолько сильное впечатление, что все вопросы застревают у меня в горле. И на моем веку тоже было множество переездов, но это были мои переезды. Во время ни одного из них мне не довелось встречаться с незнакомыми людьми. Просто ужас какой-то. Все вещи тщательно завернуты в целлофан или в газету, но все равно очертания кое-каких предметов можно угадать: ручки кувшина, ножки абажура, жалобно выглядывая из ящиков, как бы умоляют помочь им удрать отсюда. Безутешные следы от картин, оставшиеся на обоях, выбоины на стене, сделанные острыми углами неизвестных предметов — вот так, безжалостно, оборвалось милосердие домашнего очага, на протяжении стольких лет, должно быть, поддерживающее уют в этой столовой, от этой обстановки создается впечатление, что ни с того ни с сего ты попал в другой мир, воображаемый, полный символов, которые тебе надо интерпретировать, так бывает только во сне. Тщательно накрытый стол среди нагромождения ящиков еще больше усиливает это странное впечатление — белая скатерть, до блеска начищенные приборы, фужеры для воды и вина — это один из символических образов, которые тебе могут присниться, а потом ты месяцами ходишь к психоаналитику и пытаешься вместе с ним понять, что все это значит: я элегантно одет и нахожусь в комнате среди нагромождения ящиков и упакованных для переезда вещей, какой-то незнакомец готовит мне спагетти, а из окна той комнаты я вижу окно класса моей дочери, на дворе — октябрь, но стоит ужасная жара, как в августе, но самое необычное — в центре всей этой сцены на фоне общего беспорядка выделяется накрытый стол. Что это может символизировать, доктор? Что-то нормальное, что еще осталось в моей перевернутой вверх тормашками жизни? Тепло домашнего очага, не остывшее в ледяном холоде перемен? Спокойный хаос, царящий у меня в душе?

Он снова появился в комнате, в руке у него бутыль с вином. Сколько лет прошло с тех пор, когда я в последний раз видел бутыль с вином?

— Простите меня за бесцеремонность, но я уже давно собирался вас пригласить и в последний день решился. Знаете, питаться одними бутербродами не очень-то хорошо для здоровья. Тарелка вкуснейших, сваренных «аль денте» [68] «Назубок»: специальный способ варки макаронных изделий, при котором они не развариваются. спагетти с соусом из свежих помидоров и чуть-чуть оливкового масла, это — это здоровая пища.

Фужеры поменьше он наполняет вином по-простонародному — до краев.

— Выпейте немного вина, прошу вас. Оно, конечно, не марочное, но уверяю вас, вполне натуральное.

Он протягивает мне фужер, берет свой в руку и поднимает его.

— За ваше здоровье, — провозглашает он тост. Резким и решительным глотком он опустошает свой фужер наполовину. Я пью меньше. Вино крепкое, терпкое. Я никогда не мог понять, такой вкус вино приобретает благодаря специальному рецепту или все происходит чисто случайно.

— Нравится?

— Да, приятное вино.

— «Фраскати». Мне его присылает моя сестра из Веллетри. Точнее она мне его присылала: теперь уже я буду сам его покупать. Садитесь. Если ваша дочь выглянет в окно, вы и отсюда ее заметите.

Я стараюсь стереть любопытство, или, что еще хуже, крайнее удивление, ошеломление, должно быть, так явственно написанное у меня на лице. Кто его знает, удалось ли мне это или нет.

— Честно говоря, доктор, перед отъездом я хотел с вами познакомиться и выразить вам мое самое искреннее сочувствие: мне очень жаль, что ваша жена умерла.

— Спасибо.

— Уж я-то знаю, что это значит, поверьте мне, ведь и моей жены больше нет в живых, вот уже два года. И я тоже ни с того ни с сего вдруг остался один. И прекрасно знаю, что это такое…

Он трясет головой, улыбается. На вид ему, должно быть, лет шестьдесят: седые, еще густые волосы, четкие линии плебейского лица, как у героев Пазолини, — его внешность разительно контрастирует с грамотностью речи, лишенной диалектизмов, — у него зубы курильщика, покрытые темным матовым налетом, хотя пепельницы нигде не видно, должно быть, он бросил курить.