Сандро Веронези - Спокойный хаос

— Клаудия! — кричу я, и она останавливается. Я жестом приглашаю ее подойти ко мне, и она возвращается. И ее подружка Бенедетта тоже остановилась, но не пошла за ней, ее мать Барбара пристально на меня смотрит, а я ей улыбаюсь. Вот и она, моя Клаудия, она подошла ко мне с вопрошающим видом человека, не знающего, что и ожидать. Зачем я ее позвал? Я наклоняюсь к ней и целую ее в лоб, но очевидно, что этого недостаточно, чтобы хоть как-то оправдать мой порыв. Зачем же я ее позвал?

— Вчера я весь день провел здесь, честное слово, так весь день и просидел во дворе школы, звездочка, — слышу я свой шепот.

Она делает большие глаза.

Ну да. Но и этого недостаточно. Комок у меня в горле не проходит.

— Знаешь что? — добавляю я: — Я останусь здесь и сегодня тоже. На весь день, пока ты не выйдешь после уроков. Я буду ждать тебя здесь, во дворе.

Вот сейчас в самый раз. Клаудия воспринимает новость с элегантной невозмутимостью, хотя на лице у нее и написано удивление, приятное удивление. Она оглядывается на свою подружку, которая ее ждет в коридоре, потом опять смотрит на меня.

— Значит так, — снова вполголоса заговорил я, — на перемене выгляни в окно. Я буду там.

Я снова целую ее в лоб и выпрямляюсь. Где-то я читал, что европейские родители, в отличие от американцев, игнорируют одну очень важную вещь: они никогда не наклоняются вниз, чтобы поговорить с детьми, я не знаю, правда это или нет, но как бы то ни было, я всегда поступаю именно так: разговаривая со своей дочерью, я всегда к ней наклоняюсь. У меня это получается как-то само собой. Клаудия поднимает вверх голову и смотрит на меня, но ничего не говорит, зато потом так легко и нежно, таким совершенным движением она погладила меня по руке, что эта ласка заменила мне все слова, которые она не смогла произнести. После этого она поворачивается ко мне спиной и догоняет Бенедетту, их проглатывает темное чрево просторного и уже опустевшего коридора.

Дело сделано. Вот, оказывается, что меня разбудило так рано сегодня утром, вот, что я задумал сделать, — и сегодня тоже я хотел остаться здесь, у школы. Комка в горле больше нет.

Барбара и мать Нилоуэфер (она египтянка, я что-то не припомню ее имя) приглашают выпить чашечку кофе в баре, и я соглашаюсь. Как ни в чем не бывало мы разговариваем о наших дочерях, это совсем другое дело, чем без конца выслушивать соболезнования и заверения в готовности прийти на помощь: этим летом у Нилоуэфер случился серьезный отит и испортил ей все каникулы; Бенедетта написала в своем новом дневнике: «Я хочу быть крутой, сексуальной и злой» и т. д., и т. п. Я рассказал о двоюродном братце Клаудии, Джованни. Этим летом он с матерью и младшим братом жил у нас на даче на море и однажды ошарашил нас, взрослых, да так, что его неслыханная доныне угроза, наверное, навсегда запечатлится в нашей памяти. Я объясняю моим слушательницам, что этот мальчик, хоть и ровесник Клаудии, но ниже ростом и хилый, он всегда ей рабски подчиняется, а Клаудия с ним обращается (или, может быть, лучше сказать «обращалась»: кто его знает, как оно теперь будет) абсолютно бесцеремонно. Вот я им и говорю, что однажды утром он приходит на пляж с новенькой маской в руках, мать ему только что купила, он прекрасно знает, что Клаудия сразу же ее у него отнимет, она захочет первой обновить ее, как она всегда поступала почти со всеми его игрушками и вещами, но на этот раз он решает дать суровый отпор и уже приготовился к этому; с маской в руках, он смело выходит вперед, весь такой щупленький, чахлый, тело покрыто кремом от загара, куда ему до Клаудии , и когда он подходит к моей дочери, а она уже заметила у него маску и готова нахально вырвать ее у него из рук, ведь так уж между ними заведено: она тиранит его, а он терпит и подчиняется, и уже давно смирился с таким положением вещей, что ему оно кажется вполне естественным; ну так вот, в тот момент, очень даже может быть, последний, когда маска могла бы еще остаться у него в руках, он разродился первой в своей жизни угрозой: «Полегче со мной, ты, смотри у меня, а то ведь я добрый !» Так и сказал. Но на Клаудию угроза не произвела никакого впечатления, только, прежде чем совершить неизбежный поступок, какую-то долю секунды она поколебалась, однако маска все равно перешла из рук в руки, но в моих глазах, в глазах его матери, Лары, а сейчас и этих двух матерей, которые, я заметил, сидят как огорошенные, то есть в глазах взрослых, этот мальчуган вдруг превратился в романтического героя, а его фраза стала манифестом неудачников.