Сандро Веронези - Спокойный хаос

Зима принесла с собой и многое другое. Мне снова позвонил Жан-Клод, он заверил, что с ним все в порядке, и стал задавать бесконечные вопросы о том, как мы с Клаудией поживаем, как обстоят мои дела и какое сейчас положение в компании, так что мне даже показалось, что я остался у него единственным источником информации. Я рассказал, что Терри предлагал мне занять его место, и он прокомментировал это так: «Типично», но я даже слова ему не сказал о том, в каких грехах его обвиняют, еще и потому, что он об этом уже наверняка знает. Говоря о себе, он только упомянул о том, как хорошо сейчас в Аспене, в мертвый сезон, что он наслаждается жизнью, что у них все спокойно, все в порядке, он читает «Кориолана» [82] Трагедия В. Шекспира. . Однако он даже словом не обмолвился о том странном ночном звонке, а я-то еще беспокоился о нем, как никогда.

Потом я получил открытки от Еноха из Зимбабве и от мужчины, который называл меня доктором, из Рима — самое удивительное, что открытки пришли в один и тот же день. На открытке Еноха была композиция из нескольких фотографий (водопад Виктория, величественный африканский слон и стая газелей), а также карта Национального парка с водопадом Виктория, на которой на крайнем востоке фломастером была нарисована стрелка, и сделана надпись: «Nous sommes par la» [83] Мы находимся там (фр.). , a на обратной стороне было написано: «Крепко обнимаю». На открытке мужчины, который называл меня доктором, был изображен собор Святого Петра: классический вид в перспективе улицы Согласия, и текст на обратной стороне был тоже классический: «Привет из Рима!»

Естественно, ко мне продолжали приходить посетители, но и они изменились, как изменилась моя манера их встречать. Сначала у меня побывали Пике, Енох, Марта, Карло; а теперь — моя секретарша, Баслер, Тардиоли. Раньше мы разговаривали либо сидя на скамейке в скверике, либо за столиком в баре, либо стоя в тени платана; сейчас мы вынуждены сидеть в машине, и все стало выглядеть намного неестественнее, включая и то, что я нахожусь здесь. С приходом новых людей пришли и новые проблемы, новые рассказы, новая боль, однако меня все это трогает намного меньше, чем раньше, и такая реакция лишь подливает масла в огонь недоумения: то ли я в безутешном горе, то ли — в зависимости от того, как на это посмотреть, — я очень хитрожопый. Аннализа, моя секретарша, которая ни разу не пришла ко мне в хорошую погоду, и всегда передавала документы на подпись с курьером, теперь же начала регулярно навещать меня, она приходит сюда по каждому поводу, по-видимому, так сказывается зимняя погода на хрупкости ее душевного состояния; некоторые женщины действительно страдают таким недомоганием, оно гонит их на улицу под дождь — лишь бы не сидеть одним в полутемном помещении, где никто на них не смотрит. У нее до сих пор не появился парень, не понятно, почему. Из разговора с ней я понял, что просочилась новость о том, что я отказался от должности президента, по крайней мере, в офисе об этом судачат, и здесь может быть одно из двух: этим я обязан либо Терри, либо Жан-Клоду.

Однажды ко мне пришел Баслер, начальник пресс-службы, чтобы сообщить, что в нашей компании началось сведение счетов и что окружению Жан-Клода ничего хорошего не светит. Он поведал мне о том, что французы систематически стали колебать его ближайших сотрудников, и рассказал мне случай с Элизабеттой Оберти, баловнем Жан-Клода, ее буквально завалили целой кучей претензий к еженедельнику «Новости кино», который она курирует, — в свое время решения принимал лично Жан-Клод, — они, говорит, стали придираться к вещам типа: вид и размеры шрифта субтитров или использование резких переходов при монтаже урезанных интервью. Она долго несла свой крест, но терпение у нее лопнуло, говорит, она и показала кузькину мать двум головорезам, посланным Парижем контролировать монтаж лент, она их попросту послала куда подальше, выплюнув им в лицо такое: «Да чему вы хотите нас научить, хреновы галлы, когда вы еще жили в избушках на курьих ножках, мы уже сношались в задницу!» Баслер изо всех сил старался завоевать мою симпатию, и все же от него, как от бочки сардин, воняло за версту: он, стоящий на перепутье информационных потоков компании, даже не намекнул на то обстоятельство, что я отказался занять президентское кресло Жан-Клода, получалось так, что будто бы он не был в курсе дела, а это абсолютно невозможно, ведь даже Аннализа об этом уже знала. У меня сложилось впечатление, что он приходил ко мне с какой-то миссией, хотя понятия не имею, кто бы мог его на это уполномочить и с какой целью; а посему я счел за лучшее держать язык за зубами, я не высказался ни по одному из затронутых им вопросов, я целиком и полностью перевоплотился в убитого горем вдовца.