Роман Сенчин - Информация

Но на самом деле мечтал об одном – скорее оказаться в номере, уснуть, а утром прыгнуть в машину и помчаться в аэропорт. Устал. Да и похмельице крутило.

Часа в четыре Виктор Федорович появился в редакции, но был расстроен.

– Отказали, – сказал глухо, с обидой. – Журналист, мол, приехал и уехал, а нам здесь жить.

Я попытался его успокоить:

– Это только подчеркивает, насколько все неблагополучно. Я об этом упомяну в своей статье.

– Да, да… Только тоже, не очень. Действительно, возьмут и сделают что-нибудь… Храм сожгут. Да и… – Виктор Федорович безнадежно махнул рукой. – Не знаешь уже, что лучше, что хуже.

Атмосфера была далеко не позитивная. Я жалел, что не задержался в Коктюбее… Какая-то обреченность чувствовалась и в активности Надежды Николаевны, и в горячих подсказках редакторши, и в моей помощи. Действительно, что могу сделать я, написав даже гениальную статью о происходящем в Тарумовке? Что решат эти письма? И патриарх, и главный муфтий, и Лукин наверняка получают на дню по нескольку подобных.

Слегка развлекали лишь девушки, чересчур исполнительные, предупредительные и в то же время очень стеснительные.

Вычитав в компьютере очередное письмо, я попросил одну из них:

– Выведите, пожалуйста.

Она молча вышла из кабинета. Я посидел, подождал, думая, что, может, принтер где-нибудь в соседнем кабинете. Минут через пять поднялся, шагнул в коридор. Девушка стояла у стеночки.

– А что случилось? – спросил.

– Вы сказали, чтобы я вышла, – без обиды ответила она.

Я усмехнулся:

– Да нет, вы не так поняли. Я попросил письмо на принтере вывести.

– А, да? – И девушка опять, как два дня назад, покраснела от шеи к ушам…

К концу рабочего дня послания были составлены, подписаны Надеждой Николаевной, Виктором Федоровичем, прибежавшим председателем Совета ветеранов. Вызванивали депутатшу Народного собрания, но она оказалась в Махачкале (глава района от подписания воздержался)… Письма я решил взять в Москву и оттуда уже отправить.

– Правильно, – согласилась Надежда Николаевна. – Здесь нет гарантии, что они дойдут. Только знаете. желательно заказными. Чтоб с квитанциями…

Напоследок попили чаю, похрустели печеньем. Редакторша вдруг расчувствовалась и прочитала несколько своих стихотворений о родине. Что-то типа:

А потом Виктор Федорович отвез меня в мотель.

– Такое дело, – сказал, отводя глаза, – у меня завтра совещание утром. Я такси заказал – довезет до аэропорта. В половине восьмого подойдет… Я бы сам… Вы не подумайте…

– Да нет, ничего. – Но на самом деле стало тревожно – ехать через пол-Дагестана на непонятном такси. – Ладно.

– Поешьте хорошенько, не стесняйтесь. Выпейте.

– А вы компанию не составите?

– К сожалению…

В общем, попрощались.

Я не постеснялся, назаказывал кучу всего, жахнул бутылку водки и еще стопарик. Кое-как, колотясь о стены, добрался до номера и, не раздеваясь, но тщательно проверив, запер ли дверь, рухнул на кровать. В последних проблесках сознания поставил будильник в мобильнике на семь утра.

Уснул глубоко и хорошо, и во сне испытывал свое любимое ощущение – куда-то мягко плыл. А потом, сначала внутри сна, стало тормошить беспокойство. Неоформленное, неясное. Тормошило, щипало, будило. И наконец вытолкнуло в реальность, но в реальность мутную – ночную и пьяную.

Нет ничего хуже, чем не спать в таком состоянии. Я лежал, закутавшись в одеяло, и мне казалось, что за окном кто-то ходит, ковыряется в замке, требует у работников ключи от моего номера… Это было, конечно, не так жутко, как во время белки год назад, но тоже… И главное – сейчас были вполне понятны причины на меня покушаться: нарыл информации, завтра привезет в Москву и вполне может заварить серьезную кашу. Лучше всего мочкануть сейчас. Вломиться и пристрелить. Мало ли здесь бандитов и террористов.

И в голове постукивали слова: «В полдневный зной в долине Дагестана…» И представлялся я, обнаруженный завтра днем где-нибудь на задах мотеля. Труп с пулевым ранением, несовместимым с жизнью…

До рассвета болтался между бодрствованием и лихорадочной дремой, то и дело, при любом шорохе, садился, прислушивался, глотал из бутылки колючую минералку и снова валился на матрац. Сжимался.

Запиликал будильник. Я вскочил, умылся, собрал сумку. Голова раскалывалась, тошнило, бил озноб, тело чесалось от пота, но я был счастлив, что ночь кончилась. Почему-то была уверенность: днем со мной ничего не произойдет.