Эрвин Штритматтер - Избранное

Пошел снег. Колючие иглы пронзают воздух. От них нельзя дышать. Иглы впиваются в легкие. А сердце кричит: «Иди домой! Иди! Иди!» Стук в черепе! Вот-вот он задохнется. И опять иглы! Колючие иглы!

Кто-то трясет его? Мертке. «Девочка моя, ты уже прошла через леса лжи? Согрей меня, Мертке, что мне сделать, чтобы ты…» Он называет ее именами трав — клевер, люцерна, просянка… Но и слова его не более как шелест. Он стал деревом.

Вуншгетрей глядит на него. С неизменной усмешкой. Ну и смейся, только пойми: земля прячет от нас то, что ей нужно. А мы ковыряемся на поверхности, скребем поверху.

Аннгрет шагает по мергельным карьерам. «Я ищу Оле».

Оле съеживается. Прежняя жизнь ищет его. Прежняя жизнь? Оле ее отталкивает.

Он чувствует, как раскалывается у него сердце. А дышать становится легче. Аннгрет гордо и надменно шагает мимо. Она не узнает Оле. Ведь он стал деревом. Его качает ветер. Страхи и боль падают в траву. А над ним плывут облака.

Земля кружится… Из леса долетает музыка:

Вильм Хольтен выехал первым — с одеялами. Франц Буммель запрягает своих арабских чистокровок. Крюгер с фонарем в руках садится рядом на козлы, а на подводе за их спиной притулились Мертке и Эмма.

Они подъезжают вплотную к той яме, которую выкопал Оле. Перед ямой уже стоит Вильм. Ветер треплет его волосы. Вильм потеет от страха, а сам весь дрожит. Его огромные детские глаза устремлены на Мертке.

На ложе из камышей покоится мертвый Оле Бинкоп. Глаза у него открыты. Он никогда не закрывал их при виде опасности. Не звезды ли он считает?

Карл Крюгер прижимает к груди старую шляпу.

— Вот он лежит: не черт и не ангел, просто человек.

— Из-за своеволия и погиб, — сердится Эмма. — Антон никогда бы этого не допустил.

Карл Крюгер поглаживает камыши, на которых лежит его мертвый товарищ.

— Своеволие без своекорыстия — для этого в человеческом языке пока нет слов.

А Мертке стоит, стоит, будто и сама она умерла.

Эмма сжимает ее руку.

— Плачь!

Мертке не плачет.

Занимается утро. Солнце ослепительно сияет, будто уже повернуло на весну. Даже озера очистились ото льда. Экскаватор на гусеничном ходу ползет в луга.

Молодая женщина поднимается на холм к птицеферме. Вид у нее горестный. До сих пор ее жизненный путь не был усыпан розами. Женщина открывает птичник, и стая уток высыпает оттуда.

Слышно, как хлопает множество крыльев. Шум и свист в воздухе. Радуясь свободе, птицы летят к озерам, тучей закрывают солнце и опускаются за лесом.

А женщина провожает глазами эту тучу — обрывок счастья, завещание. Робкая усмешка трогает ее губы, слабый, трепетный огонек.

Еще вчера была у этой женщины длинная коса. Сегодня она расчесала волосы на пробор и подколола их шпильками. А солнцу все равно. Оно знай себе золотит их. Земля кружится в мировом пространстве.

Так что же тогда деревня на этой земле? Глазок на кожуре подгнившей картофелины или красная точечка на освещенной солнцем стороне наливающегося яблока?

Ein Dienstag im September

© Aufbau-Verlag Berlin und Weimar 1970

Meine Freundin Tina Babe (Drei Nachtigall-Geschichten)

© Aufbau-Verlag Berlin und Weimar 1977

Selbstermumterungen

© Aufbau-Verlag Berlin und Weimar 1981

Дядя и тетя были хуторяне; со дня сотворения моего мира они обитали в своей усадьбе и знали там каждую песчинку. Вполне возможно, что в допотопные времена на месте теперешнего дома была земляная нора, в которой ютились их предки, а последующие поколения землепашцев совершенствовали эту нору, выкладывая ее камнем и деревом, пока не получилась усадьба.

Дядя и тетя будоражили землю плугом и мотыгами, вдохновляли ее навозом, ну а земля отвечала им делами: картофелем, льном, гречихой. Дядя с тетей ели картошку, картошка и размоченная гречка жарились в льняном масле и потом снова превращались в песок на пашне.

Тетя Майка была женщиной набожной и носила черный платок, хотя он не мог обуздать ее рыжие букли. Дядя Липе, худой и смуглый, напоминал просмоленный столб; когда он выбривал с низко заросшего лба волосы, на коже появлялись морщины, похожие на летящих журавлей.

На рабочих инструментах дядя и тетя ставили метки — каждый свою, чтобы не перепутать; и если дядя ненароком хватал тетины грабли, то тут же отбрасывал их как заразные. Увы, тетя была пустоцветом, не под стать ни дяде, ни хутору.