Елена Чижова - Полукровка

Ярость вскипала медленно, поднималась с самого дна. Он должен был защищать своих , а не слушать Панькины бредни...

Тревожная мысль пришла в голову: мама похоронила песок , сделала могилки... Что, если настоящий пепел – не главное? Главное – похоронить.

Давно, еще в школе, к ним в класс приходил ветеран. Рассказывал: случилась путаница. На него прислали похоронку : ваш сын сгорел в танке. Поплакав, его мать сделала пустую могилку, выбила имя и фамилию, все как полагается, чтобы косточки упокоились . Так и сказал.

После урока, Маша сама слышала, классная руководительница ему выговаривала: чушь, идеализм, разве можно такое детям! Теперь она думала: а что, если правда? Значит, Панька все равно воскреснет. Про себя Маша шепнула: оживет. Встанет перед своим богом и будет повторять эти гадости. Тем, кто в него верит, бог прощает все. Так говорила Фроська. И мама кивала, не возражая. Хитрой Паньке ничего не стоит покаяться. Возьмет и отправится в рай. А те, кого сожгли в печах? Если Панькин бог существует, те отправятся в ад. В ад, похожий на фашистские печи, в которых сгорают их голые тела...

Несправедливый бог. Разве мало ему земного ада, в котором все они превратились в пепел?

Стоя перед Панькиным богом, она думала о том, что надо хотя бы попытаться. Найти правильные слова. К правильным словам он не может совсем не прислушаться...

– Меня зовут Мария, – она начала тихим голосом.

Стена, завешанная картинками, была холодной. В книжках, которые она читала, к богу обращались на ты . Маша попыталась, но не смогла.

– Неужели вы и вправду думаете, что все дело в крови? – она подняла руку и коснулась виска. Под пальцем пульсировала жилка, в которой билась ее нечистая кровь. – Вы же слушаете только Паньку. Может быть, вы просто не знаете, но здесь, у нас, подлая история: тот, кто защищает таких, как Панька, стоит на стороне паука.

Прижав ладони к глазам, Маша зажмурила веки.

«Выкрест, – она вспомнила слово. – Выкрест, возненавидевший своих соплеменников. Миллионы отправил в печи. Разве он понимает человеческие слова?»

Одну за одной, подцепляя ногтем, Маша выковыривала канцелярские кнопки. Цветные картинки слетали с шелестом, как сухие листья. У стены, под которой просят жидовской смерти, больше никто не будет молиться.

Попирая поверженные картинки, Маша шагала взад и вперед. Меряя комнату шагами, она представляла себя древним воином, захватившим святилище варваров. Теперь полагалось разграбить.

Она огляделась, примериваясь.

Распахнув дверцы львиного комода, Маша выволакивала тряпки: одна дорога – в помойку. Платья, оставшиеся от Паньки, пахли задохлостью. Она думала: «Крысиным пометом».

Маленький сверток, лежавший у самой стенки, походил на замызганную подушечку. Завернутый в грубую холстину, он таился в самом углу. С алчным воинским упоением Маша разорвала ткань. Под холстиной скрывались куски ватина. Под ними – сероватый вязаный платок. Она развернула, преодолевая брезгливость.

В платок была завернута фарфоровая кукла, убранная рваными кружевами. Мертвые глаза, окруженные слипшимися ресницами, были распахнуты широко. Надтреснутый зрачок косил в сторону. Трещина, прошедшая сквозь глазное яблоко, змеилась вниз по щеке.

Поднявшись с колен, Маша перешагнула крысиную кучу и села на стул. Во рту стоял металлический привкус. Что-то страшное исходило из этой находки, как будто воин, разграбивший святилище, потревожил чужих богов.

Расправив подол кукольного платья, она рассматривала внимательно. «Кукла как кукла, только очень старая», – Маше стало стыдно за себя.

Видимо, осталась от прежних немцев.

«Ну и ладно».

Маша сунула куклу обратно и взялась за тряпье. Свернув в один необъятный узел, стянула узлом.

На неделе мама съездила в специализированный магазин за обоями. В субботу взялись дружно. Старое тряпье, свернутое в узлы, таскали к помойным бакам. К вечеру накидали до краев. Тряпки лезли верхом, как тесто из квашни. В воскресенье взялись за стены. Старые обои отходили пластами.

– Женьку Перепелкину помнишь? – Маша спросила, и отец закивал:

– Конечно, помню. Твоя одноклассница. А что?

– Да ничего. Я так.

Пласты были твердыми, похожими на папье-маше. Маша попыталась свернуть в рулон, но пласт выворачивался из рук:

– Толстый, – она обернулась к отцу.

– Возьми нож, – отец стоял на лестнице.

Женькины родители переклеивали большую комнату. В воздухе сеялась мелкая пыль. Ободранные стены казались пегими: местами обои отстали до штукатурки, но кое-где газеты прилипли намертво.