Марта Кетро - Книга обманов

— Надеюсь, мы с Агафьей ничего такого не подцепили. Но вы не ответили, Ордену-то зачем этот артефакт понадобился?

— Вы не думаете, что он мог достаться нам по наследству, вместе с базой?

— А прежде КГБ проводил там бесчеловечные опыты по переселению душ? Нет, не думаю.

— Тогда остаётся предположить, — Рудина склонила голову к плечу и стала похожа на кокетливую хохлатую птицу со своими красными волосами, круглыми очками и крючковатым носом, — что нам это зачем-то нужно. Выбирайте любой вариант: например, из эстетических соображений или с целью обретения некоего психоделического опыта. Для создания фамильяра, знаете ли, иногда полезно. Для инициации новых членов Ордена, которые для начала должны отрешиться от части своей личности и принять некую...

Но тут они услышали торопливые шаги — к ним спешила раскрасневшаяся Панаева, которая несла огромный пушистый плед и причитала:

— Да что же это вы, Лизавета Петровна, не бережёте себя совсем! А прохватит? Сыро сейчас вечерами, лечи вас потом!

— Машенька, — расцвела Рудина и немедленно вернулась к своей полоумной манере, — вы всё хлопочете и беспокоитесь, беспокоитесь и хлопочете. Спасибо, спасибо, уважили старуху.

— Да какая вы старуха, бога побойтесь, такая прекрасная дама, только ветреная очень...

Они щебетали, несколько переигрывая, при этом Панаева настойчиво вытаскивала Рудину из кресла, кутала в плед и деликатно подталкивала к дому.

— Кресло забери, — бросила она Ольге совершенно другим голосом, и снова запела: — Ай, не пора ли нам в постельку, сейчас травок заварю и портвейну капельку для согрева, хорошо?

— Да, да, портвейну, это замечательно.

Ольга, несколько ошалев от всего услышанного, подхватила кресло и поплелась к крыльцу. На пороге её встретила Елена.

— Спасибо огромное, давайте его сюда. Ох уж эти, — она запнулась, подыскивая слово, — старушки. Такие милые и рассеянные.

— Рассеянные и милые, ага, — съехидничала Ольга, и они рассмеялись.

А вот Катя пришлась ей по мерке — достаточно мягкая, но при том неглупая, с множеством тонких настроек, в которых с первого раза не разобраться. Пользуясь своим положением «самой старенькой из новеньких», Катя иногда выпрашивала у Аллы, заведующей не только кухней, но и баром, бутылочку домашней ежевичной настойки, которую они с Ольгой приканчивали к полуночи за разговорами. Болтали обо всём на свете — о книжках, моде, учёбе и политике, — но никогда не говорили о мужчинах. Ольгино сердце сейчас пустовало, отдыхало под паром после неудачи с Алёшей. Она иногда думала о нём — не возобновить ли встречи по возвращении? Но Москва ощущалась далёкой и ненастоящей в отличие от нынешней пульсирующей жизни. Даже магия виделась реальней, чем нервный любовник, засыпающий поперёк её кровати под бесконечный тоскливый саунд-трек.

Катя тоже не желала думать о любви.

— Чувства — материал для нас. Через текст мы работаем с чужими эмоциями, и чем холодней нос, тем точней попадание. Упиваясь собственными переживаниями, напишешь разве что истеричный монолог, полный банальностей и многоточий.

— Какая ты суровая. Но предмет знать нужно...

— Тебе что, к четвёртому десятку опыта не хватило? Ведь это унизительно, послушай, унизительно, если взрослые состоявшиеся тётки думают только о любви, не выпускают из потных лапок телефон, ожидая эсэмэсок, и планируют вечера в зависимости от настроений мужика.

— Эка тебя разобрало!

— Знаешь, когда на твоих глазах женщины теряют головы и превращаются в тряпки — в платья с разрезами, в кружевные чулки и белые носочки, когда мозги хранят в сумочке, а сердце — в мобильнике,— да, разберёт тут!

Смотреть противно.

— Но именно это обычно и называется «жить» — чувствовать, выглядеть глупо, зависеть от одного слова.

— Это было прекрасно в шестнадцать, но сейчас?!

— Хорошо-хорошо, не кипятись, никто не заставляет.

Катя полагала, что есть эмоции, которые не только стыдно демонстрировать, но и стыдно испытывать. Например, гнев. Разозливший её человек был виноват не столько в дурном поступке, вызывающем раздражение, — нет, его главным преступлением считалось выведение Кати из равновесия, пробуждение этого раздражения, которое она считала недостойным переживанием. Чужую выходку забывала легко, а вот свою ярость, утрату самоконтроля — никогда. Её так оскорбляла собственная уязвимость, что иногда хотелось просто умереть. Усталая тётка, толкнувшая Катю в метро, даже не подозревала, какую бурю порождало её безличное хамство: какое унижение испытывала тощая незаметная девчонка, когда гнев накатывал удушающей волной; какую стрелу ненависти она посылала в уходящую спину; и как потом корила себя за то, что её — сильную, умную, тонкую — одним движением лишило самообладания незнакомое тупое животное. Выходит, любая корова способна сломать её выверенную душевную гармонию, уничтожить результат мучительной внутренней работы? И возмущение от пустякового конфликта удесятерялось, меняло вектор и ударяло по Кате.