Марта Кетро - Книга обманов

Помолчала. Они давно спустились с горы, уже виднелись пригороды.

— Я всё думала, это невозможно. Урод я или просто не везёт. Но вчера, помнишь, ночью пережила — с тобой. Ты не бойся, я же поняла — химическая близость, но если мне всё-таки удалось почувствовать, однажды, как сердце в руке дрожит, как ты улыбаешься моими губами, как тебе горячо и нежно, и как холодно — от меня, — выходит, так бывает. Не думай, я не в обиде, наоборот, спасибо тебе, девочка, что дала мне узнать. Что обманула — пустое, жизнь не жалко отдать за это знание. Я теперь пойду и буду искать — того, кто меня полюбит и кого я смогу полюбить, вот так же — но без обмана.

Ты, наверное, права во всём: что не надо чувствовать, а нужно превращать жизнь в текст, а людей — в персонажи. Что сердце — лишь промежуточное звено в механизме этой великой переработки. Правда же, «с начала было Слово»? Нигде ведь не сказано, что сначала кто-то проснулся от любви, оттого, что она, как свет, трогала его сомкнутые веки.

Катя неожиданно ударила по тормозам, джип остановился так резко, что Ольгу тряхнуло. Но она не испугалась. Катя продолжала сидеть, вцепившись в руль и глядя вперёд.

Ольга повернулась к ней, мягко и уверенно дотронулась, погладила побелевшие пальчики, запястья. Судорожная хватка разжалась, и Ольга взяла Катины руки, поднесла к губам, перецеловала ладони и пальцы — никуда не торопясь, ничего не ожидая, — прощаясь. Потом обняла её всю и прижала к себе. Её тоска, которой было — реки, — перетекала в Катино сердце, наполняя его, переполняя. Она не спешила, но почувствовала, когда нужно разомкнуть объятия, разжать руки, открыть дверь и выйти, прихватив рюкзак и ноут. Взглянула напоследок в Катино ослепшее лицо и захлопнула дверцу.

Почти сразу же за её спиной машина взревела и сорвалась с места, но Ольга не оглянулась. Она и так знала, что джип чуть сдал назад, круто развернулся и умчался в гору. И она не то чтобы знала, но подозревала, что Катя встретилась лицом к лицу с давним страхом: собственные остро заточенные инструменты обратились против неё и вспороли прохладную алмазную броню. Вся сила чувств и чувственности, которую она использовала только для манипуляций людьми, льётся сейчас в образовавшиеся раны, растравляя то живое, что тщательно оберегалось тремя «не» — не привязываться, не вовлекаться, не расслабляться. И предыдущий ежедневный подвиг, вечный Mein Kampf с собой, обесценивается, оказывается не просто глупостью, но напрасной тратой бесценной жизни в стремлении к ложной цели.

Может быть. А может, и нет, Ольга не могла поручиться, что её послание услышано именно так. Уж как повезёт.

До вокзала осталось недалеко, через десять минут Ольга тряслась в автобусе, через полчаса стояла в крошечной очереди за билетами. Чувствуя себя опустошенной, вяло размышляла о подлинности всего происшедшего. Правда «вообще» — понятие условное, тут Елена не ошиблась. Но искренность, искренность бесценна, она и есть истина именно в эту секунду бытия. Прежде Ольге казалось, что она жива, пока любит. В мгновения влюблённости мир наконец-то становился математически верным, всякая душа оказывалась на своём месте и Ольгина — тоже, она чувствовала гармонию кожей, с каждым вздохом. Самым ярким воспоминанием, оставшимся от юной любви, был не первый поцелуй, не прикосновение, но один лишь взгляд вверх, когда она, торопясь на свидание, после беспощадного июльского жара вошла в тень липы и подняла глаза. Пожизненно близорукая, вдруг увидела каждый лист огромной кроны, каждый просвет и луч, ветку, черенок, зазубринку — всё, что было на этом дереве, она увидела разом, поняла бесконечную точность замысла, который стоит за тенями, светом, зелёными прожилками, золотой пылью в воздухе и в котором есть и её точка безупречности.

И всякий раз потом она узнавала любовь по этой точке — совершенства и покоя, правильности всего. Позже она нашла это состояние в работе, когда слова складывались в мысль, детали — в образ, события — в сюжет. Если и существует какой-то дар любви человеку от Бога, думала Ольга, то он в возможности иногда подглядеть замысел, тронуть глупыми детскими пальцами систему мироустройства и ощутить тепло большой руки, которая только что была здесь.

В моментах искренности она тоже узнавала это присутствие. Когда называла какое-то переживание, выбирая единственно верные слова — без стыда и муки, легко, выдыхая вместе с воздухом душу, смешивая её с ветром, светом, запахом моря, асфальтовой дороги, оксидами углерода и азота и бог ещё знает с чем. И другая душа, которая слушала (или читала), — откликалась. Неважно, сколько правды было в её словах, имели значение лишь мгновения сатори.